Чтение онлайн

Рассматривать такого рода заявления — официальные, имевшие силу партийно-государственных предписаний — как чисто (или преимущественно) пропагандистские, предназначенные исключительно для «внутреннего пользования», некорректно. Их назначение не ограничивалось тем, чтобы закрепить в сознании советских людей образ капиталистического врага «по ту сторону баррикад». Объективно не меньшее значение имел международный резонанс подобных заявлений, реакция на них за рубежом. Учитывая громадное значение идеологического фактора в международных отношениях новейшего времени, не стоит недооценивать последствия этих заявлений. Особенно в плане воздействия на умонастроения и политику демократического Запада — ведь они вызывали ответную реакцию, и не только пропагандистскую.

Поскольку во Второй мировой войне сталинское руководство преследовало далеко идущие антикапиталистические цели (отнюдь не совпадавшие с подлинными национально-государственными интересами страны), последующий разрыв союзнических отношений с демократическим Западом был неизбежен. Чем ближе был конец войны, тем явственнее проявлялось стремление сталинского руководства к действиям, не учитывающим ни ранее согласованные межсоюзнические решения, ни интересы западных партнеров по коалиции.

Президент США Ф. Рузвельт, которого трудно заподозрить в предвзятом отношении к советскому союзнику, незадолго до смерти (он скончался в апреле 1945 г.) говорил в приватной беседе: «Мы не можем вести дела со Сталиным. Он нарушил все до единого обещания, которые дал в Ялте (в частности, договоренность о проведении свободных выборов в странах Восточной Европы. — В. Н.)»{689}. Г. Трумэн, новый хозяин Белого дома, вскоре пришел к тому же выводу. В начале января 1946 г. он предписывал государственному секретарю Дж. Бирнсу такую линию поведения в переговорах с Советским Союзом: «У меня нет никаких сомнений в том, что Россия намеревается вторгнуться в Турцию и захватить проливы, ведущие из Черного моря в Средиземное. До тех пор, пока Россия не встретит твердого отпора в делах и словах, еще одна война будет назревать. Единственный язык, который они [русские] понимают — “сколько у вас дивизий”? Я не думаю, что мы должны и впредь играть в компромиссы»{690}. И уже в следующем году была провозглашена «доктрина Трумэна», в которой США призвали все страны мира «сделать выбор между исключающими друг друга путями жизни»{691}. Хорошо, что «вовремя отступили» в своих территориальных требованиях к Турции, вспоминал В.М. Молотов: «А так бы это привело к совместной против нас агрессии»{692}.

Дж. Гэддис пишет о завершающем этапе Второй мировой войны, что уже тогда не оставалось сомнений в нежелании Советского Союза сотрудничать с Западом для поддержания существующего баланса сил. СССР, продолжает он, стремился к максимальному расширению своего влияния и даже, «если позволят обстоятельства, готов был пойти на риск войны, чтобы добиться этого»{693}. В свою очередь В.И. Дашичев подчеркивает, что в послевоенной советской внешней политике «на передний план вышло распространение социализма сталинского типа повсюду, где только возможно». В таком случае, каким был Советский Союз для другой стороны? Державой, «чье руководство стремится военным путем ликвидировать буржуазные демократии и установить коммунистический строй советского типа во всем мире»{694}. Своим преемникам Сталин оставил, писал М.Л. Гефтер, «неуходящие замыслы и средства, способные решающим образом влиять на ход мировых дел»{695}. Понятно, что стремление Советского Союза «контролировать и подчинять других» и «решающим образом влиять на ход мировых дел» наталкивалось на самое решительное противодействие.

Самодовлеющая цель социализма, олицетворяемого Советским Союзом, состояла в том, чтобы, используя всевозможные средства, добиться стратегического перевеса в послевоенном мире. Публичные заявления представителей высшей партийно-государственной номенклатуры определенно указывают на эту цель.

Известно, что Сталин придавал абсолютное значение фактору силы в международных отношениях. Именно как отражение политики подготовки к возможной войне восприняли за рубежом его заявление феврале 1946 г. о советских планах наращивания втрое промышленного потенциала страны во избежание «всяких случайностей»{696}. Через месяц, в получившей широкую огласку речи в Фултоне (США) У. Черчилль, оговорившись, что не верит в то, что Советская Россия хочет войны, однако, добавил: «Чего она хочет, так это плодов войны и безграничного распространения своей мощи и доктрин»{697}.

Холодная война стала естественным продолжением Второй мировой войны для тех, кто с самого начала считал мировую войну еще одной, после «похода 14 государств», попыткой сокрушить советский социализм. На этот счет имеются исторической значимости документальные свидетельства, принадлежащие самым высокопоставленным деятелям сталинского времени. И, что следует подчеркнуть, высказывания таких, в общем, не совсем схожих деятелей, как М.М. Литвинов, В.М. Молотов, Н.С. Хрущев. Хотя все трое принадлежали к руководству страны, к ним нельзя подходить с одной и той же меркой. Тем больший вес приобретает то, что все они едины в том, что привело к Холодной войне между недавними союзниками.

Лишь после кончины М.М. Литвинова американский корреспондент решился обнародовать интервью с ним, взятое в Москве летом 1946 г. На вопрос, почему Восток и Запад не могут жить в мире, Литвинов ответил:«С моей точки зрения, глубинная причина этого кроется в господствующей в нашей стране идеологической концепции, согласно которой конфликт коммунистического мира с капиталистическим неизбежен» {698} . Встреча с корреспондентом подслушивалась, и Сталин с Молотовым получили полную запись интервью {699} . [60]

Можно возразить, что М.М. Литвинов был своего рода «белой вороной» в советском руководстве, хотя и возглавлял в довоенные годы НКИД СССР. Он никогда не внушал доверия ни Сталину, ни его правой руке в вопросах предвоенной внешней политики В.М. Молотову. Из публикаций архивных документов мы узнаем, что Сталин еще в 20-е годы считал Литвинова проводником фракционной линии в НКИД, называя его «оппортунистом» (наряду с Н.И. Бухариным,

A. И. Рыковым), обвиняя в неправильной оценке международной обстановки и излишней доверчивости к западным деятелям — «мерзавцам»{700}. Литвинов был смещен со своего поста в мае 1939 г., свидетельствовал позднее А. А. Громыко на заседании Политбюро ЦК КПСС, так как «он был против того, чтобы переориентироваться с Англии, Франции на Германию…»{701}

В.М. Молотов развил сталинскую характеристику М.М. Литвинова, при котором, по его словам, НКИД СССР был «убежищем для оппозиции и для всякого рода сомнительных, полупартийных элементов»{702}. Не менее резкие оценки его деятельности дал Молотов в «беседах» с литератором Ф. Чуевым, завершив их заявлением, что Литвинов «был совершенно враждебным нам» и потому «заслуживал высшую меру наказания со стороны пролетариата» и «только случайно жив остался»{703}.

Будучи послом СССР в США в 1941–1943 гг., М.М. Литвинов находился «под колпаком» резидента советской разведки в Вашингтоне. В донесениях резидента в Москву о настроениях Литвинова сообщалось, что он был и остался противником советско-германского договора о ненападении 1939 г.{704} В другом сообщении говорилось о том, что Литвинов расценивает смещение И.М. Майского с поста советского посла в Лондоне в 1943 г. как сигнал к ухудшению отношений с союзниками и как предрешение его собственной судьбы.{705}

Допустим, оценка М.М. Литвиновым, этим, по выражению У Таубмена, «первым крупным диссидентом послевоенного времени»{706}, особой ответственности Советского Союза за возникновение Холодной войны грешит преувеличением. Но чем объяснить то, что с Литвиновым в этом принципиальнейшем вопросе согласен, причем без каких-либо оговорок, его идейно-политический противник B. М. Молотов?

Вот как последний откровенничал с Ф. Чуевым относительно подлинных причин Холодной войны. «Ну что та кое “холодная война”? — задавался вопросом В.М. Молотов в ноябре 1974 г. и сам же отвечал на него: — Обостренные отношения. Все это просто от них (стран Запада. — В. Н.) зависит или потому, что мы наступали. Они, конечно, против нас ожесточились, а нам надо было закрепить то, что завоевано. Из части Германии сделать свою социалистическую Германию, а Чехословакия, Польша, Венгрия, Югославия — они тоже были в жидком состоянии, надо было везде наводить порядки. Прижимать капиталистические порядки. Вот “холодная война”»{707}.

В.М. Молотов решительно отвергал принцип мирного сосуществования двух систем. Раз мы ввязались в это дело, говорил он о борьбе против капитализма, «то тут два выхода: либо мы должны настолько окрепнуть не только внутри, но и … в нескольких основных капиталистических странах… либо мы должны быть готовы к тому, что, если вспыхнет раньше революция, а они вмешаются со своей стороны, тогда будет атомная война. Это не исключается». И еще: «Свергай капитализм социалистической революцией! Вот наша идеология». Мораль, по Молотову, следует «приспособить» к борьбе за победу над капитализмом. Перспектива развития мира, по Молотову, «может быть только одна, если идти вперед, — только на международную революцию, ничего другого нет более благонадежного»{708}.