Чтение онлайн

Но и во время второй беседы Микоян опять заговорил о «политиче­ской базе» для возобновления экономических переговоров. Это обстоя­тельство явилось и для посла последним толчком, побудившим выехать в Берлин. Планировалось предпринять ее вместе с Хильгером.

Непосредственно перед этой поездкой свой первый визит новому наркому иностранных дел 10 июня нанес итальянский посол. Он указал при этом на изменившееся, с итальянской точки зрения, отношение Германии к Советскому Союзу и на возможность сближения [745] . Моло­тов оставил эту инициативу без внимания. Первая итальянская попыт­ка посредничества оказалась безрезультатной [746] .

Между тем в Берлине возникли новые, на этот раз внутриведомст­венные препятствия. Утром 9 июня Хильгер намекнул Шнурре по телефону на касавшуюся лично его часть своей беседы с Микояном и предложил самому выехать для доклада в Берлин. Шнурре счел поведе­ние Хильгера неподобающим и был раздражен его откровенностью. Обо всем он доложил статс-секретарю. Тот телеграфировал послу уже по­сле полудня 9 июня, что «телефонные разговоры, подобные тому, кото­рый вел утром Хильгер, нежелательны. Хильгер не должен ехать с Вами в командировку в Берлин» [747] . Вечером 9 июня Шуленбург теле­графировал в министерство иностранных дел, что согласие Советского правительства к возобновлению переговоров на прежних условиях тре­бует «тщательной проверки. Я считаю необходимым, чтобы Хильгер с целью устного доклада выехал со мной завтра в Берлин» [748] . Отрица­тельная позиция статс-секретаря вынудила посла поехать сперва одно­му. Он оставил Москву 10 июня и, прибыв в Берлин, срочно связался со своим бывшим советником в Тегеране д-ром Эдуардом Брюкльмайером, который теперь работал в бюро Риббентропа. Уже в первой поло­вине дня 11 июня Брюкльмайер телеграфировал в Москву о том, что Хильгеру необходимо «для устного доклада срочно выехать в Бер­лин» [749] , и 12 июня Хильгер покинул Москву.

Одновременное пребывание в Берлине Шуленбурга, Хильгера и Кёстринга позволило скоординировать действия по различным направ­лениям. Посол тщательно подготовился к этой поездке. У него была при себе записка, в которой с учетом советского сомнения относительно серьезности германских намерений и желания твердой «политической базы» подробно излагались основы для переговоров. При этом Шулен­бург стремился удовлетворить Советское правительство «на политиче­ском уровне. У него были некоторые идеи, которые он собирался изложить Риббентропу... Сюда относились: официальная гарантия, что у Германии нет агрессивных намерений против СССР, публичное заявление, подтверждающее сохранение в силе дружественного харак­тера Берлинского договора..., германо-советское соглашение относи­тельно военно-морских флотов в Балтийском море и, наконец, определенная договоренность о гарантиях обоих государств Польше и Румынии» [750] . Сердцевину концепции составляло оживление Берлин­ского договора [751] ; завершенность предавали ей твердые гарантии нахо­дящимся под угрозой приграничным государствам и соглашение по безопасности района Балтийского моря. Посол не закрывал глаза на возможность неблагополучного исхода своей попытки. Он не без осно­вания сомневался в том, что ему удастся склонить Берлин к подлинно­му урегулированию германо-советских отношений, но считал, что настало самое время, чтобы, по словам Россо, «заставить внести пол­ную ясность в данный вопрос».

Этому соответствовал характер мер, которые предложил посол для «создания политической базы» [752] отношений Германии и СССР. Усло­вие для этого было четко сформулировано во введении: «При наличии желания к нормализации отношений между Германией и Советским Союзом... с нашей стороны потребуются значительные усилия». В ка­честве «мер в области внутренней политики», в частности, предлага­лось «строгое разграничение между национал-социализмом и коммунизмом в соответствии с принципом невмешательства в дела друг друга», прекращение «провокационных выступлений и... оскорб­лений в речах... в прессе... и по радио» и «совместное участие в между­народных конгрессах и других мероприятиях» при исключении дискриминации «участников и действий» обеих сторон, а также «обмен артистами и учеными». «Меры в области внешней политики» предус­матривали в первую очередь оживить утративший свое значение в связи с заключенными Германией новыми союзами Договор о ненападении и нейтралитете, подписанный в Берлине 24 апреля 1926 г. между Германией и Советским Союзом. В главном положении (статье 2) договора говорилось о том, что в случае, если одна из сторон, «не­смотря на миролюбивый образ действий», подверглась бы нападению третьей державы, другая сторона обязывалась соблюдать нейтралитет. Шуленбург напомнил, что в свое время договор был принят в рейхстаге всеми голосами и 5 мая 1933 г. продлен гитлеровским правительством на неограниченный срок. Далее он обратил внимание на то, что Совет­ское правительство потеряло (самое позднее) во время так называемого судетского кризиса веру в германский «миролюбивый образ действий». В его глазах Германия превратилась в агрессора. Когда же Шуленбург, движимый желанием сделать свои предложения приемлемыми, при­звал, «так сказать, восстановить доверие, которое помогло бы при опре­делении агрессора признать за Германией »миролюбивый образ действий», то он оказался на скользкой дорожке. Прежде всего пред­стояло сразиться за принципиальное признание этого курса Герма­нией. Выработкой точных положений все равно бы занялось Советское правительство, известное своей жесткой борьбой за благоприятные ус­ловия. Восстановлению «доверия» у советской стороны должны были послужить следующие шаги: декларация об отсутствии между Герма­нией и Советским Союзом спорных пунктов по жизненно важным воп­росам, «заявление о германских намерениях в отношении Польши» и «официальное подтверждение, что германо-советский Договор о нейт­ралитете от 24 апреля 1926 г. остается без изменений в силе». Затем не­мецкой стороне следовало бы доказать, что пакты о ненападении между Германией и Прибалтийскими странами представляют для СССР «до­полнительные гарантии». Кроме того, нужно было бы — особенно в связи с возможностью германо-польского конфликта — подумать о заключении соглашения между германским и советским балтийскими флотами относительно охраны торговых путей в Балтийском море. В этой связи последовал тактический намек на то, что в таком случае Гер­мания могла бы перевести свои боевые корабли из Балтийского в Север­ное море! [753]

Предлагая сделать заявление о германских планах, касающихся Польши, посол, вне всякого сомнения, замышлял своего рода самоогра­ничение Германии в виде, например, конкретного немецкого заявле­ния о намерениях в отношении Данцига и коридора. Он был уверен, что на возможных переговорах Советское правительство обязательно потребует обоюдных гарантий Прибалтийским государствам. В случае фактической нормализации посол наконец рекомендовал немедленно поставить вопросы, связанные с облегчением положения людей, до­биться помилования и освобождения арестованных германских граж­дан, их жен и детей и «ускоренного выезда».

Атмосфера, которую сотрудники московского посольства обнару­жили в окружении Риббентропа, была разочаровывающе неконструк­тивной. Как вспоминал Кёстринг, Риббентроп принял их «на завтраке в своих апартаментах в отеле «Кайзерхоф», на который явился в сопро­вождении видных представителей своего министерства. Взятый сразу же Риббентропом легкий тон соответствовал больше дружеской вече­ринке, чем серьезному политическому разговору. Риббентроп начал беседу, обратившись ко мне с вопросом: «Ведь вы хорошо знаете Воро­шилова? Тогда вы можете за рюмочкой шнапса сказать ему, что мы не такие уж злодеи!» Я ответил, что хотя и знаю очень хорошо Ворошило­ва в течение многих лет и он был всегда со мной приветлив, однако уве­рен, что маршал России не пойдет запросто с атташе пить «рюмочку». Кроме того, то, что мне, согласно желанию Риббентропа, предстояло сказать Ворошилову, после всего предшествовавшего приобрело бы сильный политический акцент и поэтому входило бы в круг обязанно­стей посла. Тогда Риббентроп действительно обратился к... послу графу Шуленбургу. Однако его высказывания не соответствовали достигну­тому на прежних переговорах уровню и не содержали никаких указа­ний для нас. После встречи с Риббентропом я сказал послу, что не понял, чего министр иностранных дел добивался своими речами. Шу­ленбург с улыбкой ответил: "И я тоже. Он всегда такой рассеян­ный"» [754] .

Наряду со странностями общего характера в поведении Риббентро­па в эти дни появилась прямо-таки болезненная концентрация внимания на переговорах СССР с западными державами. 15 июня французский посол в Берлине писал в свое министерство иностранных дел: «За трудным ходом англо-советских переговоров продолжают сле­дить с переменными чувствами, надежду сменяет отчаяние. Не пре­небрегают ничем, чтобы только увеличить трудности, на которые все еще наталкиваются переговоры» [755] .

Учитывая подобное настроение, стоит ли удивляться тому, что Шуленбург встретил у своих берлинских собеседников непонима­ние принципиального, обязывающего и долгосрочного характера своих предложений; почти всегда их принимали с большим скеп­тицизмом [756] . После неоднократных попыток убедить Риббентропа в настоятельной необходимости решающих шагов в данном на­правлении посол, должно быть, пришел к выводу, что будет очень трудно получить указание, которое уполномочивало бы его на что-то большее, чем простой тактический обмен мнениями. Ему явно не удалось побудить министра к уточнению своего зада­ния, которое сводилось к устному заявлению Молотов у о том, что Германия не собирается нападать на Советский Союз. Одновре­менно следовало дать понять, что заключение пакта с Англией и Францией затруднит желательное улучшение отношений между СССР и рейхом [757] . Разрешили ли ему, как утверждают советские источники, после долгих настойчивых просьб и ожиданий более точных директив сослаться на поручение самого Гитлера, сказать трудно.

Этот факт не помешал Риббентропу хорошенько проучить япон­цев, все еще не решавшихся заключить столь желанный военный пакт, и 16 июня неожиданно заявить: «Поскольку Япония не согласилась на наши предложения, Германия теперь заключите Россией пакт о нена­падении» [758] .

Правда, посол смог пробудить интерес к возобновлению экономи­ческих переговоров. С одной стороны, большая потребность в русском сырье создавала благоприятную почву для его аргументов, с другой же стороны, в те дни национально-консервативные силы «старой» Вильгельмштрассе лихорадочно искали выход из тупика, в который Гитлер вел Германию своей польской политикой [759] . Как писал Кулондр 15 июня, ссылаясь на высокопоставленного сотрудника с Вильгельмштрассе [760] , «ради выхода из него никто всерьез не собирается пойти на риск всеобщей войны, в которой рейху пришлось бы противостоять, с одной стороны, Англии и Франции, а с другой, Польше, России и Тур­ции. В глазах разумных людей это было бы национальным самоубийст­вом... Люди в тревоге и не находят слов; спрашивают себя, в какой стороне откроется выход; держатся настороженно; лихорадочно дейст­вуют и зондируют во всех направлениях. Этим объясняется суматоха, царящая на Вильгельмштрассе. И хотя проблема Данцига беспокоит и вызывает озабоченность, многие — даже среди немецких патриотов — в принципе довольны восстановлением в Европе определенного равно­весия сил, в котором они видят лучшую гарантию от политики авантюр и главный фактор мира».

Уже на второй день бесед с послом Шуленбургом, то есть 12 июня, статс-секретарь дал по телефону указание поверенному в делах в Моск­ве лично заявить наркому Микояну, что германское правительство го­тово принять советские требования от февраля этого года в качестве основы для переговоров, что оно на следующей неделе намеревается послать в Москву Шнурре со всеми полномочиями для переговоров. «Из факта направления полномочного германского посредника, — го­ворилось в телеграмме, — мы просим Советское правительство сделать вывод, что германское правительство рассчитывает на положительное завершение переговоров на более широкой основе и желает этого». Впервые подобную директиву разрешили «оставить у Микояна в каче­стве записки». Здесь, несомненно, сказалось влияние Шуленбурга, по крайней мере, на процедуру действия.

В записке Шнурре от 15 июня 1939 г. [761] указывалось на настоя­тельную потребность экономики и военной промышленности в сырье, а первостепенной задачей возобновления переговоров называлось «увеличение ранее предложенных советской стороной объемов поста­вок сырья». Шнурре предостерегал от повторного провала перегово­ров, который означал бы конец германских попыток подвести под экономические отношения с Россией более широкую основу. «Срыв переговоров, — писал Шнурре, — означал бы также серьезную пол­итическую неудачу. Поэтому в случае моего направления в Москву нам придется из экономических и политических соображений... дого­вориться» [762] .