Чтение онлайн

Вся Венеция была здесь. В завещании Радомир пожелал, чтобы на панихиде звучала музыка Нино Рота из фильма «Бездельники». Четыре носильщика старались шагать в ритм музыки вслед за служителями церкви, что под эту музыку было совсем непросто. Невольно они начали пританцовывать.

Радомир отправился в последний путь в сосновом гробу в прекрасную погоду, задержавшуюся от позднего лета. Голубое небо со сверкающим белым налетом вздымалось над лагуной, на волнах которой, словно кувшинка, покачивалась Венеция.

Радомир завещал, чтобы траурная гондола с четырьмя гондольерами ни в коем случае не сокращала путь через Рио Санта Джустина мимо Гражданского госпиталя. «Только не мимо этой жуткой больницы, где каналы забиты грузовиками и мусоросборщиками!» – часто повторял он. Нет, надо было проплыть вокруг церкви Святой Елены.

Гости разместились в такси, которое следовало до кладбища Сан Микеле. Когда гондола причалила, неожиданно поднялся. ветер. Еще мгновение назад вода мирно дремала у ступеней церкви Санта Мария делла Салюте, но вдруг начала волноваться, то бросаясь на камни, то отступая от них. Лагуна выгнула спину. Ванда подумала, что Радомир, должно быть, тоже перевернулся в гробу.

Пышная церемония продолжалась. За гробом следовала длинная траурная процессия. Ванда была бледна, ей было плохо от ладана, которым кадили два церковных служителя. Стоя у гроба, она вытирала нос и принимала соболезнования. От многочисленных Раймонд Раймонди, Антонелл Антонелли, молодых поэтов – она пожимала бесконечное число рук. Даже кельнеры из кафе «Флориан» пришли почтить память своего завсегдатая.

Наконец к Ванде подошел Джироламо Морозини.

– Мне жаль вашего дядю, синьорина, – сказал он, пожимая ей руку. – У него, у вашего дяди, был стиль. И вкус. Да, да. Как вспомню только этих Геркулесов… Он купил их у меня. У него был острый глаз на достойные вещи. Если у вас нет никаких планов, синьорина доктор, я говорю о Геркулесах, имейте меня в виду. И оруженосцы эпохи Ренессанса тоже. Всегда к вашим услугам.

Ванда шмыгнула носом.

– Да, да, – сказал он. – События разворачивались бурно.

– Мой дядя скончался, – резко возразила Ванда, – мирно!

– О да, конечно, уснул вечным сном, разумеется, почил, почил, – забормотал Морозини. – А я и забыл.

Он улыбнулся Ванде, словно ему удалось расшифровать тайное послание.

Постепенно начали расходиться. Тени от кипарисов на кладбище Сан Микеле стали длиннее. Ванда в последний раз посмотрела на могилу Радомира и тоже покинула кладбище.

«Умереть – это лучшее, что можно совершить в Венеции», – всегда говорил Радомир. Однажды вечером, когда они сидели на террасе и пили bellini 109 , он сказал: «Знаешь, Ванда, почему я торчу на здешних коктейлях, толкаюсь с туристами, вляпываюсь в голубиный помет? Только потому, что тогда я умру здесь, как подобает».

На его камне должно быть написано «morto a Venezia» 110 .

Он считал эти надписи на надгробиях кладбища Сан Микеле особенно ценными.

«Born in Cleveland» 111 , а внизу «Died in Venice» 112 .

Слова «morto a Venezia» облагораживали любую жизнь и исправляли ошибку с Брауншвейгом и Кливлендом. И с Везермаршем тоже. Так и свершилось.

Мария читала на кухне, зажав в пальцах сигарету.

– Вьющееся растение из пяти букв или предлог из двух букв? – спросила Ванда.

– Что, мне больше делать нечего? – ответила Мария.

– Извини, – сказала Ванда. – Я не хотела тебе мешать.

Со времени кончины Радомира Мария стала еще более несносной, чем при нем, подумала Ванда. Ей, видимо, не хватало его капризов, которые в свою очередь регулировали перепады ее собственного настроения. Прошло уже полгода, как его не стало. Его всем не хватало. Без его монологов и бесконечных переодеваний в Палаццо Дарио стало тихо. Микель сразу же после смерти Радомира покинул дворец и перешел на службу к графине Марии Пиа Ферри. А кроме того, из венецианской жизни Ванды ушла одна из важных ее составляющих – Джироламо Морозини. Ему наконец удалось получить разрешение на более ранний уход на пенсию, с получением которой он хотел полностью посвятить себя литературному творчеству, о чем он и сообщил Ванде. Многие годы он отдал научным исследованиям и теперь не мог дождаться возможности целиком окунуться в беллетристику. Он мечтал найти наконец итальянского издателя для своей книги, первого венецианского романа о современности. Говоря об этом, он выпил несколько стаканов мерло.

– Подумать только, ведь эта книга может быть переведена на все языки мира! Только здесь, у себя на родине, это никому не нужно! Кошмар!

В Восточный музей пришел новый директор, который не прибавлял Ванде знаний о Венеции, зато устраивал одну выставку за другой. От этого стало как-то неуютно.

– Вот глупость! – сказала Мария, с шумом выпустив дым, и раздраженно придвинула к Ванде пачку бумаги, которую она читала. – Вот здесь, специально для тебя. Может, тебе и понравится, ведь ты неаполитанка.

Ванда проглотила укол и пододвинула пачку к себе. Это была ксерокопия рукописи.

– Морозини принес. Ты должна прочитать, – сказала Мария, погасила сигарету и начала доставать морские продукты.

– Рыбный суп? – спросила Ванда.

– Рыбный суп, – ответила Мария.

– Бедный Радомир. Он так его любил. Особенно с шафраном.

Она кашлянула, затем придвинулась к столу и начала читать. Мария чистила дары моря.

Прошло несколько часов. Суп стоял остывшим, а Ванда все читала. Иногда она начинала смеяться, и тогда Мария говорила: «Я знала, что тебе понравится». Наконец Ванда положила всю пачку в сумку. Она торопилась. У причала ее ждал Примо. Это была их первая прогулка на лодке после долгой зимы. Ванда, сбежала вниз по ступеням и открыла двери в портик. Издалека она увидела бирюзовую лодку Примо.

– Ну и денек! – сказал Примо, помогая ей сесть в лодку. – Японцы, японцы, японцы.

Ванда устроилась поудобнее. Она прикрыла колени пледом и, вытащив бумажную стопку, улыбнулась Примо.

– Если меня еще хоть раз попросят грести в гондоле с серенадами, я кого-нибудь из них убью, – сказал он.

– Блестящая мысль! – ответила Ванда и разгладила листы бумаги. – Но не забудь утопить и певца.

Они плыли мимо церкви Санта Мария делла Салюте.

– Бессмысленно, – сказал Примо.

– Что? – испуганно спросила Ванда. Она сосредоточенно разбирала перепутавшиеся страницы рукописи.

– Жить в Венеции, – ответил Примо.

– Действительно, – задумчиво ответила она, ища нужную страницу.

Похоже, Морозини близко к сердцу принял критику издателя Мондауди и откровенно изменил стиль последней главы, что слишком резко выбивалось из общей картины: ни тебе «всемирно известного Большого канала», ни «полуночного сияния», ни одной любовной сцены.

Ванда читала, а Примо продолжал жаловаться на японцев, которые носятся по Италии с такой скоростью, что в гондолах сидят уже словно оглушенные.