Чтение онлайн

"И тут мне показалось, что кондуктор с сумкой на плече, притворяющийся спяшим, на самом деле внимательно, из-под фальшиво прикрытых век наблюдает на мной. И тут я вдруг заметил, что водитель, вертя баранку, глядит в зеркальце над собой и тоже очень внимательно следит за моим продвижением к выходу. Мимо бежали дома-призраки, кондуктор и вожатый сговорились и везут меня по определенному маршруту куда надо".

"Куда надо..." Этот по сути мифологический "безадресный" адрес ("пойди туда - не знаю куда") был известен каждому гражданину, населявшему "одну шестую часть суши", и упоминание о нем действовало на оппонента сильнее любого заклятия: "Ты смотри, а то позвоню куда следует!.." Потому что все знали, что это за "место" и где это место находится.

При желании, книгу Ямпольского можно заменить десятками других, а на место хоть и автобиографического, но вымышленного героя поставить десятки и сотни реальных людей, успевших оставить после себя воспоминания. Но все их будет объединять одно важное страшное сходство, все они - это расширенный до гигантских размеров анамнез болезни целого государства, подданные которого больны одной и той же болезнью, название которой - СТРАХ!

Каким образом Чехов сумел предугадать, предвидеть, предчувствовать,до мельчайших подробностей и деталей,- все то, что станет повседневной практикой тоталитарного государства, "независимого государства, ставшего на демократический путь развития"?.. Как мог он предугадать, предсказать арестную практику "органов"?

Это Борис Ямпольский, сам побывавший "под колпаком" и ежедневно ожидавший ареста, мог писать:

"Или просто заберут с улицы, вдруг, посреди солнечного дня, в праздник, подъедут впритык к тротуару, и из машины приветственным голосом окликнут по имени и отчеству и по-приятельски пригласят сесть для разговора, и увезут туда, где со звоном раскрываются железные ворота. Или заберут из театра, во время антракта. И так бывало. Подойдут вдруг, возьмут под локоток, по-приятельски, с улыбкой, и поведут для выяснения некоторых обстоятельств в дирекцию, и через час "Спящая красавица" кажется сказкой, виденной в далеком детстве. Или снимут с поезда, это они особенно любили, гордились своей выдумкой"

Это Солженицын мог, обобщая широчайшую практику и репертуар эмгэбэшников, писал в своей эпопее о механизме арестов, о том, где, когда и как могут арестовать любого гражданина. А произойти это могло...

"...в заводской проходной, из военного госпиталя с температурой, прямо с операционного стола, во время свидания с осужденной матерью, в "Гастрономе", арестовывает странник, остановившийся у вас на ночь Христа ради, монтер, пришедший снять показания счетчика, велосипедист, столкнувшийся с вами на улице; железнодорожный кондуктор; шофер такси; служащий сберегательной кассы; киноадминистратор... и с опозданием вы видите глубоко запрятанное бордовое удостоверение.

Иногда аресты кажутся даже игрой - столько положено на них избыточной выдумки, сытой энергии, а ведь жертва не сопротивлялась бы и без этого. Ведь кажется достаточно разослать всем намеченным кроликам повестки - и они сами в назначенный час и минуту покорно явятся с узелками к черным железным воротам "органов", чтобы занять участок пола в намеченной для них камере.

И когда Чеховский Иван Дмитрич сердито говорит:

"Страдание презираете, а небось прищеми вам дверью палец, так заорете во все горло!" многие ли сегодняшние "интеллигентные читатели" вспомнят десятки примеров из воспоминаний бывших зэков, которые на себе испробовали этот способ добиться признания в несуществующих преступлениях?

"... зажимают руки в специальном устройстве - так, чтобы ладони подследственного лежали плашмя на столе, - и тогда бьют ребром линейки по суставам - можно взвопить!"

Кто из читателей "Палаты N 6" мог, хотя бы в страшном сне, представить, что вышеуказанная экзекуция станет одним из многих десятков "методических приемов", которые будут использовать палачи нашего времени? И называться все это будет "истинтаг".

"Если бы нам, все гадавшим, что будет, ответили бы, что в свободном Азербайджане будет пыточное следствие, невыносимыми избиениями будут доводить людей до самоубийства, будут "опускать" человека, голого и привязанного пытать хлорными испарениями, загонять бутылки и резиновые дубинки в анальное отверстие, медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого - пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом".

"Стены здесь вымазаны грязно-голубою краской, потолок закопчен, как в курной избе,- ясно, что здесь зимой дымят печи и бывает угарно. Окна изнутри обезображены железными решетками. Пол сер и занозист. Воняет кислою капустой, фитильною гарью, клопами и аммиаком, и эта вонь в первую минуту производит на вас такое впечатление, как будто вы входите в зверинец.

В палатах, в коридорах и в больничном дворе тяжело было дышать от смрада. Больничные мужики, сиделки и их дети спали в палатах вместе с больными. Жаловались, что жить нет от тараканов, клопов и мышей. В хирургическом отделении не переводилась рожа. На всю больницу было только два скальпеля и ни одного термометра, в ваннах держали картофель".

Бабель как-то говорил: "Жизнь изо всех сил старается походить на литературу". Наша же действительность в своем неуемном стремлении к подобному подражанию может потрясти самое необузданное воображение.

Андрей Ефимыч убеждал Громова:

"Вы спрашиваете, что делать? Самое лучшее в вашем положении - бежать отсюда. Но, к сожалению, это бесполезно. Вас задержат. Когда общество ограждает себя от преступников, психических больных и вообще неудобных людей, то оно непобедимо. Вам остается одно: успокоиться на мысли, что ваше пребывание здесь необходимо".

Иван Дмитрич насмешливо-патетически возразит:

"Пусть я выражаюсь пошло, смейтесь, но воссияет заря новой жизни, восторжествует правда, и - на нашей улице будет праздник! Я не дождусь, издохну, но зато чьи-нибудь внуки дождутся. Приветствую их от всей души и радуюсь за них! Вперед! Помогай вам Бог, друзья!"

В этой связи как-то по-другому начинаешь воспринимать знаменитые раздраженные строки из письма Чехова к И.Орлову. Вышедший из мещанской купеческой среды, по капле выдавливающий из себя раба, он имел право быть недовольным:

"Я не верю в нашу интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, ленивую, не верю даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. Я верую в отдельных людей, я вижу спасение в отдельных личностях, разбросанных по всей России там и сям интеллигенты они или мужики, - в них сила, хотя их и мало". По моему глубокому мнению эти слова абсолютно совпадают и с нашей жесточайшей действительности. Только ситуация еще хуже, все меньше и меньше надежды на таких людей, их попросту, скоро, может вообще не остаться.

Мандельштам , относительно Советского Союза, говорил:

Палатой N 6 действительно стала вся страна. И хозяйничают в ней те, кто был обличен хоть самой малой властью. Что же говорить о тех, кто обладает властью беспредельной!

"Всем лагерным начальникам свойственно ощущение вотчины. Они понимают свой лагерь не как часть какой-то государственной системы, как вотчину, безраздельно отданную им, пока они будут находиться в должности. Отсюда - и все самодовольство над жизнями, над личностями, отсюда и хвастовство друг перед другом.