Чтение онлайн

Даниэла взяла в руки странный предмет и внимательно его осмотрела.

— Где-то я это уже видела... — озадаченное протянула Даниэла. — Что-то оно мне напоминает...

— Даниэла, дочка, — внезапно перебил Килиан. — А где чудесные конфеты, которые мы ели вчера?

Даниэла отправилась за конфетами и тут же забыла о своем вопросе.

— В конце концов, — заметила Кармен, — в этом доме принято дарить весьма специфические подарки.

Лаха слегка покачал головой.

— Например, пробковый шлем, который твоя мама передала мне через Инико, — пояснила Кларенс.

— Пробковый шлем? — удивленно посмотрел на нее Лаха. Он не помнил, чтобы вообще когда-либо в жизни видел этот предмет. Где же мама его хранила? Когда мне было семь или восемь лет, — обратился он к Килиану, — Масиас устроил в стране череду обысков, во время которых изымались и уничтожались все предметы, имеющие отношение к испанской колониальной эпохе. Тогда начался период разрушения памяти.

Килиан растерянно заморгал.

— Здесь тоже произошло нечто похожее, — сказал он. — Согласно франкистскому закону о сохранении данных было запрещено говорить и распространять информацию о положении в Гвинее, вплоть до конца семидесятых годов. Как будто это был сон, как будто этого никогда не существовало. Мы ничего не знать о кошмаре, который вы пережили.

— Все действительно было настолько ужасно, Лаха? — ласково спросила Кармен.

— К счастью, я тогда был ребенком, — ответил Лаха. — Но — да, это было ужасно. Помимо репрессий, обвинений, арестов и убийств сотен человек, могу привести конкретные примеры безумных зверств этого человека.

Даниэла села рядом с ним.

— Он терпеть не мог тех, кто был лучше образован, чем он, и набросился прежде всего на тех, кто обладал какими-то проблесками ума. За хранение учебников географии или истории Экваториальной Гвинеи, написанных отцами-миссионерами из «Сердца Марии», полагалась смертная казнь. Вместо этого он заставил всех учиться по другому учебнику, где всячески поливал грязью Испанию, хотя сам то и дело просто у нее финансовой помощи. Появились листовки, в которых его прямо называли убийцей, и тогда он приказал конфисковать все печатные машинки. Затем приказал сжечь все книги. Потом приказал всем стипендиатам, учившимся в Испании, немедленно вернуться в Гвинею, если не хотят потерять стипендию, а когда они вернулись, некоторых убили. Он запретил слово «интеллектуал». А потом еще и наводнил остров гвинейцами-фангами с континента. Это были молодые люди без работы, без какого-либо культурного уровня, приехавшие из самых глухих деревень. Они привезли с собой оружие. Он уничтожил прессу. Запретил как католицизм, так и культ нашего великого Моримо из долины Мока, — Лаха потер глаза. — А впрочем, чего можно ожидать от человека, публично восхвалявшего Гитлера?

Все потрясено замолчали.

Даниэла воспользовалась паузой, чтобы подлить вина в бокал Лахи.

— Но, Лаха, — перебил Хакобо, — разве Масиаса не выбрали большинством голосов?

— Эти выборы без конца показывали по телевизору, — прошептал Килиан, словно пытаясь припомнить. — Тогда он был очень популярен, поскольку хорошо умел пудрить людям мозги красивыми словами о свободе. Он обещал вернуть негру то, что принадлежит негру.

Лаха невольно закашлялся.

— Испанцы допустили ошибку, доверившись этому человеку и оставив остров в его руках. Он прекрасно освоил технику выбраковки — не знаю, поймете ли вы, что это такое...

— И сколько же длился весь этот ужас? — спросила Даниэла, глядя на Лаху широко раскрытыми глазами, в которых застыли недоверие, изумление и гнев.

— Одиннадцать лет, — ответил Лаха. — С 1968 по 1979 год.

— В тот самый год я родилась, — прошептала Даниэла.

Лаха подсчитал в уме ее возраст: Даниэла оказалась еще моложе, чем показалась при знакомстве.

— Знаешь, Даниэла, — продолжал Лаха, — местные жители были в таком ужасе, что ни один гвинеец не решился участвовать в расстрелах, пришлось нанимать для этого марокканцев. — Склонившись к ней, он прошептал: — Ходят слухи, будто он убил всех бывших любовников одной из своих жен, с которыми она встречалась задолго до знакомства с ним, а когда Масиаса расстреливали, он отвел руки назад, ладонями вниз, словно собирался взлететь...

Даниэла вздрогнула, а Лаха зловеще осклабился.

Кларенс воспользовалась паузой, чтобы разрядить обстановку. Она прекрасно помнила, куда могут завести разговоры о духах, и потянулась к шее, чтобы погладить ожерелье, подаренное Инико.

— Все это прекрасно, ребята, — весело произнесла она, — но Лаха еще не видел своих подарков.

Сначала она протянула ему вязаную шапочку и пару перчаток, а затем — экземпляр только что изданной книги под названием «Гвинея в рассказах пасолобинца».

— Эту книгу написал один человек из нашей долины, — объяснила Кларенс, — о своих соседях, которые много лет жили в Гвинее в колониальную эпоху. Конечно, он предлагает свою версию истории, как она выглядит с точки зрения белых, но, быть может, тебе будет интересен сам контекст, который объясняет... — Она вдруг подумала, что, пожалуй, было ошибкой дарить ему эту сомнительную книгу. — Там, кстати, есть фотографии Хакобо и Килиана!

Лаха поспешил ей помочь.

— Ну конечно, мне это интересно, Кларенс, — улыбнулся он. — Мы не можем отбросить прошлое, каким бы оно ни было...

Он раскрыл книгу и начал листать страницы, внимательно рассматривая фотографии. На них были запечатлены белые мужчины в льняных и хлопковых рубашках и в неизменных пробковых шлемах, многие держали в руках винтовки. Были здесь и негры, одетые чуть ли не в лохмотья, работающие на плантациях. На тех же снимках, где негр не работал, а позировал перед фотографом, он зачастую сидел у ног белого человека, покровительственно положившего руку ему на голову.

Как собаке, возмущенно подумал Лаха.

Были там и фотографии белых, державших в руках длинные шкуры удавов, и фасады различных плантаций. Лаха пытался оживить в памяти воспоминания раннего детства, но не мог вспомнить ничего из того, что предстало перед ним на этих фотографиях. Возможно, когда были сделаны эти снимки, он еще не родился или был совсем маленьким. Может быть, Инико еще смог бы что-то узнать...

Килиан и Хакобо хором издали радостный возглас, узнав здания, ставшие эмблемой Санта-Исабель, вроде Каса-Мальо на бывшей улице Альфонсо XIII, машины той эпохи, названия судов: «Плюс ультра», «Домине», «Кадис», «Фернандо-По», «Севилья»...

Услышав последнее название, Килиан ушел в себя. Сколько раз он думал: как же похожа судьба этого судна на его собственную! Роскошный элегантный пароход с эмблемой компании «Средиземноморские линии», избороздив полсвета, был отправлен на ремонт в середине шестидесятых.

Вскоре после ремонта он дрейфовал неподалеку от порта Пальма, рискуя развалиться пополам. Позднее он пережил два серьезных пожара, после которых снова был отремонтирован... Но, несмотря на это, в свои семьдесят шесть лет был все еще на плаву, с честью выдерживая все удары судьбы.

Когда больше не осталось фотографий, не подвергшихся обсуждению, Килиан покачал головой.

— Как же все изменилось! — вздохнул он. — Просто не верится, что прошло столько лет, и когда-то мы жили на Фернандо-По.

Хакобо кивнул.

— Но, судя по рассказам Кларенс и Лахи, нельзя сказать, что эти перемены — к лучшему.

Лаха посмотрел на него, приподняв бровь.

— Что вы хотите этим сказать? — спросил он.

Хакобо выдержал паузу, прежде чем ответить. Допил кофе, вытер губы салфеткой, положил руки на стол и высокомерно посмотрел на Лаху.