Чтение онлайн

Но я, конечно, ничего не заподозрил и сказал ей, как ни в чем не бывало, стоя уже в дверях:

— Прихорашиваешься? Не о том думаешь, красавица. Тебе экзамен сдать надо. Или ты хочешь покорить своего преподавателя, чтобы он сразу поставил тебе пятерку? Что ж, это тоже, бессомненно, хороший вариант.

Наташа улыбнулась моей шутке и посмотрела на меня с какой-то особенной нежностью, как не смотрела, может быть, еще никогда, но мне почему-то не стало от этого радостно — скорее, мне стало несколько не по себе.

— Не волнуйся, Игореш, — сказала она, — Я все сдам. И знай — я люблю тебя.

— Ну конечно, знаю, — мягко ответил ей я, — Ну конечно, и я тоже тебя люблю, Наташенька.

— Нет, Игореша. Ты правда знай. Я серьезно. Просто… Ладно, неважно. Просто — что бы ни случилось — ты знай, что я действительно люблю тебя и хочу, чтобы ты был счастлив.

В душе моей кольнула легкая тревога. Боже мой, и почему эта тревога была действительно просто легкой? Почему я не насторожился по-настоящему, почему не остался с ней, чуя сердцем страшную беду?

— Ты почему так говоришь, Наташка? — спросил я, — Что это такое может случиться, скажи?

Она несколько смутилась. Глаза ее засветились странным блеском, и она опустила взгляд в пол.

— Нет, ничего. Я просто… Просто! Иди, Игореш. Удачного тебе дня. И вообще… Удачи.

— Это тебе удачи, девочка моя, — ответил я, — Позвони, когда сдашь свой экзамен. И ничего не бойся — я с тобой, и все будет хорошо, поверь.

— Иди, Игореш.

Я осторожно обнял ее. Мне казалось, что сейчас я держу в своих руках нечто хрупкое, удивительное, готовое в любой момент выскользнуть из моих ладоней, раствориться, исчезнуть безо всякого следа и напоминания.

Впрочем, так и получилось.

Я поцеловал ее мягко — и ушел на работу, а она осталась дома, у нее еще была пара десятков минут на сборы. О чем она думала эти двадцать минут, каково ей было уйти отсюда, зная, что уже никогда более сюда не вернется?

А я? Как мог я уйти на работу, как мог не почувствовать этого глупого и страшного конца? Я задаю себе снова и снова множество вопросов, но на них, как и прежде, нет ответов. Моя Наташа, как и ранее до этого, молчит.

Я корю себя и не могу понять — может, я виноват? Может, не так посмотрел, не то сказал, не так крепко обнял — не так, чтобы Наташа смогла почувствовать, что она не одна, что у нее есть я, готовый разделить с ней эту страшную ее боль, муку, готовый спасти ее, разделить с ней целую жизнь, избавить от всех ее горестей, оторвать от всех ее темных монстров, притаившихся у нее внутри, изгрызающих нещадно ее исхудавшее тонкое тело своими кровожадными зубами?

Я мог бы… Мог… Но я ведь не спас ее, не разделил этой боли, не вырвал Наташу из ее цепких когтистых лап, хотя она ведь — Наташа — звала меня, просила, она так хотела, чтобы я ей помог. Я мог бы… Да ничего я не смог. И вина в ее смерти действительно только моя.

Я навсегда запомню эту последнюю нашу встречу, я вечно буду чувствовать этот прощальный мягкий поцелуй, оставшийся на моих губах теплым сладостным отпечатком, хранящим в себе незабвенный нежный вкус Наташиных губ, которых мне уже никогда не придется коснуться своими губами.

Все потеряно навсегда.

Но тогда, уходя в то утро на работу, я ничего этого не знал, и все мои волнения были о том, чтобы Наташка хорошо сдала этот последний свой экзамен.

Да какой там экзамен. Сейчас я вспоминаю об этом с ужасом и болью, поскольку теперь все это кажется мне таким мелочным, таким пустым. Я бы все отдал за то, чтобы Наташка не сдала ни одного своего экзамена, только бы была жива, была рядом со мной и улыбалась мне своей счастливой и открытой улыбкой — такой, какая была она у нее, пока болезнь совсем не сточила мою Наташу.

Она позвонила мне в половину второго дня. Сказала, что сдала экзамен на пятерку. Я был очень доволен — мне действительно стало невероятно радостно и легко — признаться, в последнее время я боялся, что Наташка провалится. С таким отношением к институту, какое я наблюдал за ней весь последний год, ее запросто могли отчислить. Но она справилась, моя Наташка, и мне стало радостно, я гордился ею и твердо решил, что теперь, за время ее каникул, ей надо хорошенько отдохнуть и окончательно прийти в норму, и я пообещал себе во что бы то ни стало взять отпуск этим летом, чтобы не оставлять Наташку одну и помочь ей восстановиться.

— Молодец! — хвалил я Наташу, — Вечером обязательно отметим! Ладно?

Наташа молчала.

— Наташ? Ты что, не слышишь? Я поздравляю тебя! Ты теперь третьекурсница!

— Да… — голос ее в телефонной трубке был каким-то далеким, слабым, и это несколько насторожило меня, — Да, наверное… Я не знаю.

— Наташа! Ты что грустная, ты что, не рада? Или, может, ты обманываешь меня? Ты провалилась, Наташа?

— Нет, что ты! — легкие нотки бодрости в голосе, — Нет, все нормально, Игореш… Ладно, давай… Пока. Я люблю тебя. Очень люблю. Я тебя целую.

— И я люблю тебя, Наташка. Ты, наверное, устала, да? Иди отдыхай. Я освобожусь с работы — и сразу домой. Пока. До вечера, да?

Наташа молчала.

— Наташ!

— Да, да, Игореш… Давай… Я… Устала… Я… пойду. Давай, пока.

— Пока…

Наташа повесила трубку, и радость моя тоже пошатнулась. Что-то было не так, я чувствовал, я знал: что-то было не так. Но что?

Мне не пришло в голову отпроситься с работы и бежать к ней. Я не думал, что ситуация была настолько серьезной, что требовалась срочная спешка — и, запрятав внутрь свою тревогу, я продолжал свой рабочий день.

Но тревога, оставшаяся в моем нутре после нашего с Наташкой разговора, никуда не ушла и не улеглась в моем сердце. Она грызла меня, царапала, мешая мне сосредоточиться на работе, но я все же заставил себя отвлечься и настроиться на рабочий лад.

«Все потом», — решил я, — «Все потом. Приду вечером домой — и там разберемся, в чем дело».

Я не знал, что как раз этого быть уже не может. И этот вечер, этот горький вечер двадцать четвертого июня, станет первым вечером моего одиночества, которое отныне опутало меня, затащило в свой плен, накрывая лишь мутной прослойкой боли, оглушившей меня, отделяющей от всего остального внешнего мира и оставившей меня задыхаться от горя в подступившей тишине, где застыли лишь легкие отголоски Наташиного голоса, прозрачным эхом отлетающего от краев моей беспощадной и душной камеры.

Я работал. Работал и желал, чтобы поскорее закончился рабочий день, и около четырех часов дня мне пришло телефонное сообщение от Наташи.

«Помни, что я сказала тебе сегодня утром», — писала она, — «Я очень люблю тебя. У тебя все будет хорошо».

У меня? Я ничего не понял. Что это значит? И почему только у меня?

Выдалась свободная минутка, и я позвонил Наташе — но у нее был выключен телефон, и поговорить с ней мне так и не удалось.

Я забеспокоился, но подумал, что, возможно, Наташа едет в метро или у нее разрядился телефон. Другого разумного объяснения я найти не мог.