Чтение онлайн

Джим остался в деревне еще на несколько недель и все это время размышлял, что делать. Ему хотелось показать туземцам, как строить лодки и плести сети, чтобы ловить больше рыбы. Но он не знал, к чему привело бы это новое вмешательство в их жизнь. В конце концов он переломал ночью все штуцеры и бежал, ни с кем не простившись.

По пути в Америку он размышлял о том, чему научился, живя в деревне. Предания и верования жителей были о гиппопотамах. Они ели гиппопотамов и поклонялись гиппопотамам. Он дивился их воздержанности, благодаря которой они не съедали сразу весь запас мяса. Необычайным казалось ему и то, как справедливо они делили провизию, чтобы всем доставалось поровну. Но какой из этого извлечь урок для черных американцев? В конце концов ему пришлось признать: никакого. Он напрасно потратил время, да к тому же едва не довел деревню до гибели. Когда он это понял, оставалось совсем немного, чтобы впасть в депрессию.

Его подавленность усугубляло еще одно: в деревне он оставил девушку, в которую влюбился. Она была стройна и очень красива, хотя в собственных глазах выглядела уродиной: ее вечно голодные соплеменники считали, что по-настоящему красивая женщина должна быть толстой, как гиппопотам. Поэтому, когда охотники перестреляли почти полстада, девушка принялась так объедаться, что за пять недель ее разнесло чуть не на тридцать кило. Джиму хотелось забрать ее в Америку, но он знал, что его аргументы ни в чем ее не убедят: она будет жрать и толстеть, толстеть и жрать, пока не превратится в настоящее чудище. Не ограничивать себя, когда еды вдоволь, – этот принцип был в ее случае обусловлен просто генетически.

Джим говорил Биллу, что белых мужчин и африканских женщин разделяют два барьера: первый – цвет кожи, второй – уровень цивилизованности. В результате белые мужчины рассматривают негритянок, с которыми знакомятся в Африке, как экзотику и даже не помышляют о том, чтобы связываться с ними всерьез. Для него же, негра, существовал единственный барьер – цивилизационный, потому что цветом кожи африканки не отличались от его американских подружек. Они были ровно настолько же красивы и привлекательны. Но при общении с ними у него создавалось такое впечатление, будто он окунулся в прошлое; особенно в деревне он чувствовал себя точно янки при дворе короля Артура. Все равно как если бы Биллу или мне было дано пообщаться с древней гречанкой или дамой эпохи Ренессанса.

Я был потрясен услышанным и, естественно, всей душой сочувствовал Джиму. Билл, однако, сказал мне, что, проведя несколько месяцев в Штатах, наш друг излечился от депрессии и решил снова уехать в Африку.

Он признал, что совершил ошибку, надеясь найти подлинные африканские ценности у одного из самых примитивных племен. Если в Африке есть чему научиться, то только у этнической группы, которая сама, без помощи белых, достигла высокого уровня цивилизации, как йоруба или акан. В конце концов он остановил свой выбор на народе игбо, населяющем юго-восток Нигерии.

Он с подъемом рассказывал Биллу, что игбо, веками жившие главным образом сельским хозяйством, сейчас разводят ямс, маниоку, кассаву, бататы, бананы и масличную пальму. Их ткани, скульптуры и маски – особенно предназначенные для культов различных тайных обществ – гордость каждой западной коллекции африканского искусства. Многие игбо правда, номинально католики, но от верований и обычаев предков не отступили. Джим надеялся многому от них научиться.

После Перу меня направили на два года в Восточную Европу, и все это время у меня не было никаких вестей о Джиме. Вернувшись в Штаты, я снова повстречал Билла; он сказал, что Джим по-прежнему в Нигерии. Переписывались они очень редко, но в письме примерно годичной давности он сообщал, что решил жить, как туземцы; осел в деревне, завел семью, выращивает ямс и счастлив.

Несколько месяцев спустя мне предложили отправиться в Лагос. Я сразу же согласился. Приехав в Нигерию, я написал Джиму до востребования в Бори; именно такой адрес он дал Биллу.

Через несколько недель пришел ответ. Друг радовался моему письму. В первый момент он хотел сразу приехать в столицу, но потом подумал, что я лучше пойму, что он теперь за человек, если увижу, где и как он живет. Поэтому просил, чтобы я его навестил сам, и дал подробные инструкции, как добраться до его деревни. В конце упомянул, что у него уже несколько дней держится лихорадка, но ничего серьезного нет, и он наверняка поправится до моего приезда.

Я хотел было выбраться к нему в ближайший уик-энд, но тут знакомые пригласили меня на сафари в Окитипупа. Через неделю оказалось, что мне нельзя отлучаться из столицы, потому что приезжает американский сенатор. Не успел я оглянуться, как прошло почти два месяца.

В конце концов, однако, я вылетел авиеткой в Порт-Харкорт, а там нанял автомобиль с шофером. Дорога была скверная, но мы без проблем добрались до Бори, а затем до Коне. Я велел водителю подождать меня до утра, после чего с его помощью – и согласно инструкциям Джима – нанял моторную лодку. Хозяин лодки хотел сопровождать меня, но в молодости я не раз ходил на моторке, так что предпочел заплатить больше и поплыл один.

Берега заросли густыми, непроходимыми джунглями; только кое-где у самого края воды виднелись кучки простых хижин на сваях, а иногда я проезжал мимо рыбаков в примитивных челноках. Я радовался, что скоро встречу Джима, хотя в то же время чувствовал себя немного как Марлоу, плывущий на встречу с Куртцем. [15] Как знать, сильно ли мой друг изменился за эти годы? Наконец я увидел высокую скалу в форме человеческой головы, которую Джим нарисовал в письме. Сразу же за скалой была маленькая бухточка; пришвартовав лодку, я двинулся по тропинке к видневшимся в отдалении хижинам, крытым пальмовыми листьями.

Когда я добрался до деревни, меня сразу же окружила стайка голых орущих детей. Они явно не ходили в школу, потому что не говорили по-английски; только кричали без конца одно и то же:

– Ибулаци! Ибулаци! Ибулаци! Имайна ангхан? [16]

Тогда я не понимал еще даже таких простых слов и только беспомощно вертел головой. Но когда я начал четко повторять «Джим, Джим», малыши догадались, что мне нужно, и повели меня к просторной хижине в конце деревни. Я постучался и, не дождавшись ответа, вошел внутрь. Мне сразу же ударил в ноздри довольно неприятный запах, но я подумал, что в подобном жилище это, должно быть, дело обычное.

В хижине никого не было. Но я не сомневался, что попал по нужному адресу, потому что на сбитой из досок простой полке увидел несколько американских книг. Близилось четыре часа пополудни. Я решил, что Джим скоро вернется, уселся на низком лежаке и принялся ждать.

Осматриваясь, я обратил внимание на три деревянные скульптуры. Первая изображала странное существо с телом человека и головой собаки или шакала. На уровне живота оно держало человеческий череп. Повыше было прорезано застекленное отверстие, в котором белела яичная скорлупа; Другая скульптура изображала коленопреклоненную женщину с тремя грудями. Шея и талия у нее были утыканы гвоздями, руки воздеты кверху. Она сверкала зубами, словно улыбаясь, но лицо ее дышало свирепостью. Неприятное впечатление усиливалось тем, что в ладонях она держала опять же по человеческому черепу. Я вздрогнул и перевел взгляд на последнюю скульптуру. Это была фигура мужчины с бараньими рогами, сидящего на низком табурете. В правой руке он сжимал нож; в левой держал отрезанную человеческую голову. У меня мороз пробежал по коже.

Время шло, а друг не появлялся. Я взял с полки книгу и начал ее листать. В какой-то момент я, видимо задремал: когда очнулся, в хижине сидели три женщины. Они тихо беседовали в полутьме.

Я заговорил с ними по-английски, но они только смеялись, крутили головами и что-то говорили на своем языке: Хотя английский в Нигерии – официальный язык, им владеют только жители крупных городов. В провинции, не зная местных наречий, сплошь и рядом не объяснишься. Однако женщины несколько раз повторили имя «Джим».