Чтение онлайн

Двенадцать пограничников окружают Гульчу. Своим в скорострельным маузером Любченко изображает пулемет, которого у него нет. Бой. Сотни басмачей бегут из черной, горящей Гульчи. Любченко входит в поселок. Сегодня на всю ночь хватает работы; патрули, восстановление телефона, перевязка раненых. Надо собрать убитых и похоронить их. Костры басмачей горят на окружающих сопках. Доносятся крики, ругательства, вой.

Из Оша на автомобилях до перевала Чигирчик, а дальше пешком спешит небольшой отряд. Из Оша мчатся два эскадрона маневренной группы. Они будут здесь послезавтра--23 мая, во второй половине дня.

Часть банды собирается в глухих ущельях и снова пускается в путь: спешит в Суфи-Курган, чтобы взять заставу и разгромить ее так же, как разгромлена Гульча.

Утром 22 мая в Ак-Босоге мы ничего об этом не знали, а потому и решили двинуться в Суфи-Курган.

3

К лагерю приближается всадник. Кто это? Беру бинокль: старик в черной бекеше и черной с козырьком ушанке. Подъезжает. Встревоженные, красные, плутающие глаза.

– - Вы слышали?

– - Да.

– - Что же вы думаете делать?

– - Заберем все ценное и двинемся в Суфи-Курган. Как киргизы в Ак-Босоге?

– - Пока спокойно. А где ваши лошади?

– - У нас нет лошадей. Мы отправили их неделю назад па пастбище к Капланкулю. Надо узнать, нельзя ли нанять здесь.

– - А если теперь их вам не дадут?

– - Тогда... Ну, тогда... Надо, чтоб дали. А сами вы что думаете делать?

– - Да что же... Больше ведь ничего не придумаешь. Поеду в Суфи-Курган. Я сейчас в кочевку--вон туда, в щелку, узнаю насчет лошадей, вам и туда ведь не на чем съездить. Сейчас же вернусь.

Старик Зауэрман, районный лесообъездчик, уезжает.

4

В Памирской экспедиции Академии наук в 1928 году работал киргиз Джирон. Он бедняк и хороший человек; старый знакомый Юдина. Джирон живет в кочевке Ак-Босога. за два километра от нас, через реку. Посылаем за ним киргиза, известившего нас о басмачах и спокойно дожидавшегося нашего решения за палаткой.

Бойе потягивается, встает--веселый, смешливый. Коротко сообщаем ему...

– - Басмачи? Да ну? Вы знаете -- меня не надуете. Вот здорово придумали: басмачи! Ха-ха! Ну что ж, им не поздоровится. Я восемьдесят человек перестреляю. Я же призовый стрелок! Вот так одного, вот так другого...

– - Юрий Владимирович,--тихо произношу я,--серьезно вам говорю: басмачи.

– - Так я вам и поверил!

Бойе моется, прыгает, шутит.

Пьем чай в. большой палатке. Приезжает Зауэрмаи Приезжает Джирон. Коротко сообщают: лошадей нет,. но можно достать ишаков и верблюдов. Бойе видит: мы не шутим. Сразу присмирел, молчит. Изредка почти про себя:

– - Вот это номер... Ни за что б не подумал... Что же теперь делать?

Бойе растерян. У него, как всегда, все чувства наружу.

5

Собирались мы долго. Ждали верблюдов, перебирали вещи, -- часть мы берем с собой, часть оставляем на хранение Джирону: укладываем, связываем во вьюки. Зауэрман уехал один, не захотев дожидаться нас, высказав уверенность, что его, живущего здесь двадцать лет, не тронет никто. Он обещал в случае опасности вернуться к нам. Лагерь кишел понаехавшими с делом и без дела советчиками, любопытными. Привели верблюда -- что нам один верблюд?

Час спустя привели второго... Мало! Мы ждали. Мне было нечего делать, и, разостлав на траве одеяло и разлегшись на нем, я писал подробный дневник за два дня и закончил его словами: "10 утра. Вещи сложены. Ждем верблюдов. Сами пойдем пешком. В рюкзаках--все необходимое, на всякий случай. Оружие вычищено и смазано, кроме берданки, у которой сломан боек и к которой патронов нет..."

Юдин ходил по лагерю, объяснялся с киргизами, распоряжался. Бойе валялся на траве лицом к небу, нежась на солнце; я фотографировал лагерь, составлял опись имущества, оставляемого Джирону,--фураж, мука, котел, арканы, палатки караванщиков, ушедших на Капланкуль, мешки, железные "кошки", топор, что-то еще. Привели осла, привели еще двух верблюдов, Джирон все-таки достал нам трех маленьких--несоразмерных с нашими седлами--лошадей. Заседлывали, вьючили; в одиннадцать часов тридцать минут выступили:

сначала караван, за ним мы верхами. Осман пешком. Встретили двух киргизов, спросили: "Как там?"--и киргизы сказали: "Хорошо, спокойно". Было жаркое солнце, был полдень. Горы сияли белым великолепием снегов; мы переезжали вброд реку, пересекали долину; трава пестрела маленькими цветами. Мы дышали сладким полынным воздухом, поднимались на перевал высотой в три тысячи метров,--это был Кызыл Белес, или по-русски Красная спина.

Три киргиза, нанявшихся к нам караванщиками, шли молча, подвернув к поясам полы халатов, уставали, влезали на вьюки верблюдов. Возможность нападения басмачей мы допускали только теоретически, потому что была внутренняя уверенность в безопасности сегодняшнего пути. Скорей для очистки совести мы поглядывали по сторонам и были совершенно спокойны. Мы даже не торопились, да с вьюками и нельзя торопиться; мы смеялись, острили в меру отпущенных нам талантов, злословили друг над другом, подтрунивали и не обижались.

Я фотографировал и записывал показания анероида, Юдин определял геологические особенности пород и учил нас премудростям геологии. Бойе останавливался, вычерчивал в пикетажной книжке горизонтали глазомерной топографической съемки, догонял нас и спорил с Юдиным о победе в той шахматной партии, которую сыграют они на заставе. Дорога окутывала нас пылью красноцветных конгломератов. Мы ехали, и перезванивал колокольчик верблюда, и я смотрел, как осторожно разминает верблюд подушки своих ступней, переставляя мохнатые угловатые ноги, и слушал, как лошадь покряхтывает под Юдиным, потому что Юдин тяжел и громаден, и радовался, что мне удобно в моем оставшемся со времен гражданской войны комсоставском седле. День был тихим, и хорошо было думать, мерно и лениво покачиваясь.

6

Под перевалом -- три юрты, стадо овец и киргизы.

Их не было здесь раньше. Долина зелена и открыта. Мы голодны.

– - Заедем?

– - Заедем.

Караван уходит вперед, но мы видим его. Спешиваемся в кругу пастухов. Из предосторожности поглядываем на лошадей; оружие с нами. Впрочем, тут все спокойно. Пастухи выносят айран (кислое молоко) и кумыс. Пьем из большой деревянной чашки.

Среди киргизов важные старики--Закирбай и Суфи-бек. Юдин их знает. У Закирбая Юдин в позапрошлом году покупал скот. Тогда не обошлось без скандала -- Закирбай сжульничал, а Юдин его уличил. Впрочем, об этой мелочи Закирбай, видно, забыл; он изысканно любезен сейчас и со славословиями подносит нам кумыс--почетное угощение. Выразив благодарность, мы щедро расплачиваемся. Нам льстят и подсаживай нас на коней. Догоняем караван.

Едем. Впереди и направо--изумительное нагромождение снежных хребтов. Потянул пронзительный и холодный ветер. На ходу развязываю привьючку, надеваю брезентовую, на вате, куртку. Бойе ленится развязать привьючку, ежится в пиджаке. Дорога ведет над рекой. Устье бокового притока; медленно спускаемся зигзагами, едем по ложу реки, переправляясь то на одну сторону, то на другую. У Бойе оторвалось стремя, ему лень спешиваться; он подзывает Османа, который ид пешком, Осман привязывает стремя. Бойе карьером догоняет нас. Осман остался на том берегу--я возвращаюсь, подсаживаю Османа на круп моей лошади; переезжаем реку. Высоко на зеленом склоне правого берега кочевка, юрты. Большое стадо баранов россыпью катится по склону, к реке, к нам. Смеемся: "Атака!" К Юдину подъезжает дородный всадник, раболепно здоровается, приглашает заехать к нему в юрту, пить чай: "Большим гостем будешь!"