Чтение онлайн

– Я люблю тебя, – просто сказал он. – Вот, потрогай.

Прежде чем Жакоб что-либо сообразил, Жак взял его руку и прижал к своим брюкам – там, где оттопырилась натянутая ткань. Жакоб почувствовал, как его собственное тело реагирует точно так же. Жак тоже заметил это и придвинулся ближе.

– Нет!

Жакоб вскочил на ноги и бросился вон.

Очутившись в безопасной тишине своей комнаты, Жакоб никак не мог прийти в себя. Ему было безумно стыдно. Он ведь совсем не такой. Жакоб и раньше знал, что некоторые мальчики… Но чтобы Жак! Голова шла кругом. Жакоб упал на кровать и зарылся лицом в подушку. А он-то сам? Ведь он возбудился не меньше Жака, это было ясно им обоим. Его бросило в жар, буквально скорчило от стыда. Никогда прежде на Жакоба так не действовал человек одного с ним пола. Следуя своему всегдашнему стремлению докопаться до истины, юноша попробовал разобраться в себе. Подобное с ним случалось довольно часто, но всегда причиной возбуждения были женщины: дамы в пышных юбках в трамвае, девушки с их загадочными взглядами, Мариэтт. Жакоб словно оправдывался сам перед собой. А сегодня вечером… Невозможность подыскать определение тому, что произошло, мучила и раздражала Жакоба.

На следующее утро Жак не вышел к завтраку. Взволнованный Жакоб ходил по дому крадучись, стараясь ни с кем не встретиться. За обедом, когда юноши наконец увиделись, Жак ничуть не казался смущенным и отпускал обычные шуточки. Жакоб угрюмо молчал. В течение следующих нескольких дней они избегали друг друга, и ни разу глаза их не встретились. По мере того как приближалась дата его отъезда, Жакоб мрачнел все больше. Казалось, дни тянутся нестерпимо медленно. Перспектива тоскливых школьных лет, лишенных дружбы с Жаком, представлялась просто кошмаром.

Вечером накануне своего отъезда Жакоб собрался с духом, постучался и вошел к другу. Лицо Жака было мертвенно-бледным. У Жакоба пересохло в горле. Наконец он выдавил из себя:

– Я не знаю, что говорить, но… но я хочу, чтобы мы остались друзьями.

Жак жестом пригласил его сесть в одно из больших кожаных кресел, стоявших у окна. Сам уселся напротив, и они стали смотреть на унылый вечерний пейзаж. Двое юношей, почти уже мужчин – один темный, другой светловолосый – напряженно наблюдали за тем, как призрачные деревья гнулись под сильными порывами ветра. После паузы Жак сказал:

– Я тоже хочу, чтобы мы остались друзьями.

– Но я не такой, – пробормотал Жакоб. – По крайней мере, мне так кажется. Я… – Лицо его вспыхнуло.

– Я знаю.

В голосе Жака слышалась боль, но говорил он спокойно.

Жакоб взглянул ему прямо в лицо.

– И все же тебе удалось тогда меня возбудить, – тихо произнес он.

Жак пожал плечами. Потом широко, дружелюбно улыбнулся.

– Иногда такое случается.

– А ты? – спросил Жакоб. – Ты?

– Такой? – бесстрастно закончил за него Жак. Тень сожаления набежала на его лицо, но быстро исчезла. Он с достоинством поднял голову. – Да. Кажется, да.

Жакоб помолчал.

– Я очень люблю тебя, Жак, – просто сказал он.

Эти слова прозвучали для Жака почти как благословение.

– А в тебе, Жакоб, таится невероятный запас нежности, – пророческим тоном изрек он.

В январе, когда Жакобу было уже почти шестнадцать, отец пригласил его к себе в кабинет. Робер Жардин с одобрением посмотрел на любимого сына и усадил в кресло перед большим столом. Мальчик (молодой человек, поправил себя Робер) уже обогнал ростом своего отца. Широкоплечий, с ясным взором и звучным голосом, юноша уже стал принимать участие в вечерних сборищах, которые возобновились в доме Жардинов, и обращал на себя внимание живым умом и умением держаться с достоинством. Робер Жардин замечал, как взгляды женщин стали подолгу задерживаться на его сыне.

В определенной среде свободно мыслящих парижан существовала традиция: отцы должны были позаботиться о том, чтобы их сыновья получили надлежащее сексуальное образование. Но имелись в виду не жалкие бормотания о птичках и пчелках и смущенные взгляды в сторону, нет. От отца к сыну передавалась твердая уверенность в том, что наслаждению необходимо учиться. И если девочек освобождали от «учебы» и они хранили невинность до свадьбы, то все же как-то само собой подразумевалось, что и им со временем пойдут на пользу знания, приобретенные мужчинами в процессе прохождения этого курса.

Итак, Робер Жардин вызвал к себе Жакоба и сообщил, что намерен на сей раз особенным образом отметить день его рождения. Больше он ничего не стал объяснять. Просто сказал, что в этот день они с Жакобом поужинают вместе в «Ритце». Он не знал, понял ли Жакоб. Но это было и неважно. Ведь сюрприз – не самая ужасная вещь на свете.

В назначенный вечер Жакоб облачился в черный смокинг, повязал белый галстук-бабочку. Он был в восторге от того, что выезжает в свет с отцом – слишком уж редко они теперь бывали наедине. Робер Жардин находился в зените славы, он разъезжал по стране, проверял условия труда рабочих, расследовал причины высоких показателей смертности. Так что когда отец и сын встречались, у них находилось более чем достаточно тем для беседы.

И кроме того, Жакоб еще никогда не бывал в «Ритце». Когда они подошли к Вандомской площади с ее величественным обелиском, Жакоб снова восхитился строгой красотой этого места и весело подумал, как завтра он будет описывать Жаку блестящую публику, сидевшую в баре и ресторане. В те времена в «Ритце» собирался «весь Париж». Герцогини в жемчугах сидели бок о бок с американскими писателями и высокими сановниками, сплетни передавались из уст в уста с быстротой ветра.

Робер Жардин велел сыну с особенным вниманием понаблюдать за метрдотелем. Этот высокий представительный мужчина был гением в своей профессии. Он сочетал в себе такт дипломата и некоторую зловещую таинственность, обычно присущую шефу тайной полиции. Несколько раз на протяжении вечера он встречал особо любимых клиентов словами:

– Я оставил для мсье самый лучший столик.

Интерьер «Ритца» был поистине великолепен. Робер и Жакоб не торопясь потягивали шампанское, ели крупную, белую спаржу в ароматном соусе, телячье соте «по-деревенски». Публика вокруг оживленно беседовала. Искрились бриллианты, небрежно накинутые меха притягивали взгляды не меньше, чем обнаженные белые плечи. Официанты бесшумно, словно привидения, скользили по залу. Несколько раз у столика, где сидели Жакоб с отцом, останавливались люди (видный политик, известный хирург, знаменитая актриса), желавшие поприветствовать Робера Жардина и перекинуться с ним парой слов. Жакоба переполняли гордость за отца и восхищение всем, что было вокруг.

Когда к их столику приблизилась удивительно красивая женщина, Жакоб не придал этому большого значения, тем более что официант только что принес его любимый десерт – горящие ромовые блинчики. Но когда отец пригласил женщину присесть за их столик, Жакоб забыл о еде. Лицо Жермен Батай поражало своим совершенством. Густые золотисто-каштановые волосы были зачесаны кверху, а синие с зеленью глаза, оттененные пушистыми ресницами, были бездонны, как морская пучина – безмятежная, но таящая в себе бурю. Короткое черное шелковое платье, украшенное внизу широкими оборками из белых кружев, открывало длинные стройные ноги танцовщицы и выгодно подчеркивало безупречную нежность кожи. Жермен только что побывала на премьере в театре на Елисейских полях. С едкостью и остроумием она изложила сюжет фарса Кокто «Бык на крыше», описала карнавальные костюмы героев, гротесковые маски, упомянула об очаровательной музыке Дариуса Мильо; [2] затем забавно изобразила, как смеялась, свистела и улюлюкала публика. Жакоб был в восхищении.

Робер Жардин смотрел на сына и улыбался про себя. Да, он оказался совершенно прав, остановив свой выбор на Жермен. Она все прекрасно понимает и будет действовать осторожно и деликатно. А его дело – несколько дорогих подарков, тактично врученных. Робер выждал некоторое время и, заметив, что Жакоб уже совершенно покорен, слегка кашлянул.

– Боюсь, нам пора уходить, – сказал он.

У Жакоба вытянулось лицо.

– Но еще совсем рано, – возразил он.

– У меня есть кое-какая работа, которую я непременно должен закончить к завтрашнему утру, Жакоб. Но если ты предпочитаешь остаться…