Чтение онлайн

Ее голос сорвался на крик. С резвостью тигрицы Сильви соскочила с кровати и влепила Жакобу пощечину. Он схватил ее за руки и сжал изо всех сил. Сильви свирепо смотрела ему в глаза. Потом все с тем же угрожающим видом прыгнула ему на колени и обвила его своими длинными ногами. Ее упругий бюст прижался к его груди.

– Вот так она тебя обнимает? Так?

Она провела ногтями по его плечам, чуть куснула за мочку уха.

Губы Жакоба, истосковавшиеся по страсти за долгие недели, впились в ее уста. Жардин крепко обнял Сильви – и напуганную маленькую девочку, и страстную зрелую женщину.

– Никто меня не обнимает, – прошептал он. – Только ты. В моей жизни никого больше нет.

Потом ценой неимоверного усилия, словно отрывая от себя часть тела, отодвинул Сильви в сторону. Он смотрел в ее синие, как океан, глаза.

– Я люблю тебя, Сильви, – сказал он срывающимся голосом. – Я всегда хочу быть только с тобой.

На ее лице, сменяя друг друга, промелькнули сначала смущение, потом недоверие, боль и, наконец, предвестие улыбки. По щекам Сильви покатились крупные слезы. Жакоб прижал ее к себе и терпеливо ждал, пока она вдоволь наплачется. Это продолжалось до самого рассвета.

В конце той же недели Сильви Ковальская без всяких официальных объявлений – лишь захватив два чемодана с личными вещами – переехала в квартиру Жакоба Жардина. Так началась их совместная жизнь.

Даже тем европейцам, кто не был склонен к пессимизму, 1937 год никак не мог показаться лучезарным. В мае предыдущего года на выборах во Франции победил Народный фронт, что послужило причиной всеобщего ликования. Условия жизни рабочих улучшились. Была введена сорокачасовая рабочая неделя, впервые люди труда получили право на оплачиваемый отпуск. Но эта победа демократии стала прямым следствием захвата рейнских земель, перешедших под юрисдикцию Гитлера. Людям умным и осведомленным, вроде принцессы Матильды, давно уже с тревогой наблюдавшей за ужесточением диктатуры фюрера, внимательно следившей за нацистской пропагандой, которая разглагольствовала о новой Европе под эгидой «очищенной» Германии, – этим людям было ясно, что руководитель Народного фронта Леон Блюм со своей болтовней не сможет остановить распространение фашизма и грядущую германскую агрессию. Даже Лига Наций, насчитывавшая в своих рядах пятьдесят два государства, не сумела предотвратить вторжение Муссолини в Эфиопию.

И это было только начало. Незначительный мятеж военных в испанском Марокко, направленный против молодой республики, быстро перерос в крупномасштабную гражданскую войну. Войска Франко, поддерживаемые Германией и Италией, уже несколько месяцев держали Мадрид в осаде, а французское и британское правительство бездействовали. Принцесса Матильда была близка к отчаянию. Цивилизация, в лоне которой она росла и формировалась, была в опасности – ей угрожали разрушительные силы, не подвластные голосу рассудка. Политики были бессильны что-либо изменить.

Принцесса Матильда достаточно хорошо себя знала и потому отлично понимала, что ее пессимизм имеет не столько общественно-политическую, сколько личную окраску. Родственники, друзья, знакомые отдалялись от нее все больше и больше. Они предпочитали не иметь дела с повседневной реальностью. Страхов Матильды они не разделяли. Единственный человек в мире, с которым Матильда могла бы поговорить по душам, – Жакоб Жардин – навсегда ее покинул. А между тем Матильда непременно должна была поделиться с кем-то своей тайной и сделать это немедленно – иначе придется унести эту тайну с собой в могилу. С каждым днем душевные муки терзали принцессу все сильнее и сильнее.

Но если в области политики принцесса мало что могла изменить – разве что пытаться повлиять на какого-либо политика или влиятельного журналиста, – на личном фронте решение зависело только от нее. Нужно было лишь накопить душевную силу.

Однажды февральским вечером, после того как проливной дождь смыл грязь с парижских улиц и домов, Матильда наконец решилась. Она только что посмотрела фильм Чарли Чаплина «Новые времена» – уже не в первый раз – и, шагая по набережной Вольтера, мысленно напевала песенку из фильма на тарабарском языке:

Матильда направлялась в приемную доктора Жардина.

Она не видела Жакоба уже целых два года – с той памятной ночи. Разумеется, два или три раза они встречались на светских раутах, но обменялись там обычными, ничего не значащими фразами, а это не в счет. Время от времени они даже переписывались – когда принцесса выпустила под псевдонимом свою очередную книгу, Жакоб прислал осторожную поздравительную открытку. То же самое сделала Матильда, когда доктор Жардин издал труд по психиатрии. Этим их контакты исчерпывались. Правда, в последнее время принцесса наведывалась в Париж не часто. И все же она надеялась, особенно в первые месяцы, что Жакоб даст о себе знать. Тщетно. Сама же Матильда первый шаг делать не желала – не позволяла гордость.

Дело было в том, что принцесса забеременела.

Когда это впервые обнаружилось, Матильда почувствовала, что отчаянно нуждается в обществе Жакоба. Она так тосковала по своему возлюбленному, что мир казался ей пустым и бессмысленным. Однако по мере того, как в ее теле созревала новая жизнь, принцесса сумела загнать мысли о Жакобе на второй план. Эта беременность, в отличие от предыдущих, завладела всеми ее помыслами. Вероятно, разница объяснялась тем, что Матильда наконец стала настоящей женщиной, не стеснявшейся своего тела. Она наблюдала за происходящими в ее организме процессами с радостным изумлением. Фредерик всегда проявлял необычайную внимательность, когда его супруга готовилась стать матерью, и заботливость мужа действовала на Матильду успокаивающе. Принц не сомневался, что является отцом будущего ребенка. Лишь сама Матильда знала, что это не так. Но разубеждать Фредерика, разумеется, не стала. Он бы не вынес такого позора. Принцесса ни за что на свете не допустила бы, чтобы ее муж мучился и страдал. На первых порах тайна, которой владела она одна, даже приносила удовлетворение – вместо одного сладостного секрета, романа с Жакобом, у Матильды появился другой, не менее радостный.

Должно быть, принцесса подсознательно предчувствовала свою беременность, потому что, вернувшись в Данию после последнего свидания с Жакобом, постаралась заманить Фредерика в свою спальню. В результате у мужа не возникло ни малейших подозрений относительно отцовства. Да и сама принцесса утвердилась в своей первоначальной догадке, лишь когда увидела новорожденную Фиалку. Большие, темные глаза, форма лба малютки, несомненно, напоминали Жардина. Свое открытие Матильда оставила при себе. Жакобу о рождении дочери она не сообщила. Крошечная девочка была так мила и очаровательна, что мать поначалу не испытывала желания делиться с кем-либо своим счастьем. Она сказала себе, что этот ребенок всецело принадлежит ей. Фиалка – живое воплощение ее любви, а не продолжение генеалогического древа.

Девочку при крещении назвали Элизабет-Мари в честь матери Матильды, но младший из сыновей принцессы прозвал сестренку Фиалкой, поскольку, по его мнению, ее глазки напоминали именно этот цветок. Вскоре к этому прозвищу все привыкли.

Лишь когда дочка немного подросла и перестала полностью зависеть от материнского ухода, принцессе захотелось сообщить о ней Жакобу. За минувший год это желание постепенно становилось все сильнее. Еще больше оно усиливалось от предчувствия надвигающейся катастрофы. Матильду все чаще посещали мысли о смерти – особенно когда она вспоминала отца или думала о национальности отца Фиалки. После того как Матильда съездила в Германию и увидела собственными глазами, как живется немцам при Гитлере, желание повидаться с Жакобом и раскрыть ему тайну стало неодолимым. Ведь на свете, кроме нее самой, был всего один человек, которого это касалось самым непосредственным образом.

Матильда остановилась у двери и прочитала медную табличку, на которой значилось: «Доктор Жакоб Жардин, психоаналитик». Глубоко вздохнув, принцесса нажала на звонок. Только сейчас ей пришло в голову, что являться на прием к врачу без предварительной договоренности не принято. Жакоб наверняка занят с кем-нибудь из пациентов и просто не сможет с ней встретиться. Но поворачивать назад было уже поздно, да Матильда и не хотела отступать – слишком уж непросто далось ей это решение.

Невысокая аккуратная женщина средних лет открыла дверь и сурово воззрилась на Матильду.