Чтение онлайн

До родной палатки оставалось шагов пять.

— Так, молодой человек, ну-ка подойдите! — глубокое контральто, переходящее в бас, могло принадлежать только Зинаиде Николаевне Мамовой — руководителю практики первого курса.

Человек необъятного тела и столь же необъятной души, она успешно совмещала роли известного ученого, прекрасного педагога и всеобщей заботливой мамаши, бдительно пресекающей все неблаговидные поползновения своих жизнерадостных по-допечных.

— Это что у вас?

— Э-э-э…

— Бе-е-е, — передразнила Мамова, — открывайте!

Тяжкий вздох, клацание алюминиевой крышки.

— Так… пиво! И куда вам столько?

— Пить. Жарко очень.

— А кто вас посылал? Кто еще в компании?

— Никто. Я сам.

— Вы меня не сердите! Сам! Да оно у вас через день по такой жаре прокисло бы.

— Не. Я бы выпил…

Мамова собралась осерчать. Но тут ее настигло педагогическое озарение:

— Вот так, да?! Ну хорошо.

Шестнадцать часов.

Два курса, больше ста человек, стоят в каре под солнцем на центральной площадке лагеря.

В середине — группка преподавателей и виновник неурочного сбора.

У ног «залетчика» — запотевшая канистра.

— Вот посмотрите на этого человека. Мало того, что, как китайский спиртоноша- контрабандист, воровским образом притащил в лагерь спиртное, он еще имеет нахальство утверждать, что организовал это дело один. Дмитрий, я вас в последний раз спрашиваю: кто еще собирался пить пиво?

— Я один.

— Ну что ж, пейте. А мы посмотрим. И когда все убедятся в вашей бессовестной лжи, мы вас с позором изгоним с практики.

Долгая пауза…

— Кружку можно?

— Что?

— А как пить-то?

— Ну-ну… Принесите ему кружку.

Семнадцать часов.

Каре уже не стоит. Сидит на пыльной затоптанной травке. Многие разделись, прикрыли головы платочками. Солнце шпарит, будто и не собирается на ночлег. Все изнывают от жажды.

В центре площадки Димка, не торопясь, пьет до сих пор еще прохладное пиво.

Сколько осталось в канистре, не видно. Знатоки держат пари. В рядах шепот:

— Двадцать две кружки по двести пятьдесят грамм — сколько будет?

— Пять пятьсот…

— А ты говоришь — меньше половины!

— В туалет можно?

— Что? — вопрос застигнул Мамову врасплох.

— В туалет. Это же пиво…

— Хм. Ну, идите…

Семнадцать тридцать.

Димка, как опытный марафонец, не частит, он свой темп выдерживает четко.

Не выдерживает заместитель Мамовой:

— Зинаида Николаевна, давайте всех отпустим, а он пусть тут под вашим при-смотром рекорды ставит.

— Ладно, молодежь, пока идите, занимайтесь, мы вас попозже соберем, чтобы вы на результат посмотрели.

Народ, жадно глотавший слюну, сбегал попить. Через десять минут к месту каз-ни снова собрались все, без всякого зова.

Восемнадцать часов.

Тридцать кружек.

А ведь жарко…

— Зина…Зинадаида… Зиниколаевна… у меня в палатке к-кильки.

— Вы что городите, какие кильки?

— А я н-не с-собирался на пустой ж-желудок. Я с-собирался с к-кильками.

Мамова озадаченно- возмущенно смотрит на «спиртоношу»:

— Ну вы, молодой человек, и нахал!

— Я н-не н-нахал. Я в-вам правду, а вы р-ругаетесь…

Вот тут-то и началось…

Народ рухнул. И даже те, кто сидел. В приступах сумасшедшего смеха, разря-дившего двухчасовую «педагогическую» процедуру, по полянке катались и студенты, и аспиранты, и преподаватели. Смех не знает табелей о рангах.

Мамова пыталась удержаться.

Но, через минуту и у нее — студентки — «шестидесятницы», выпускницы родного биофака, хватило сил только на то, чтобы сказать:

— Убирайся, паршивец, и не попадайся мне на глаза до конца практики!

Димка, единственный серьезный человек среди этой странной публики, пони-мающе покивал головой и неверной походкой поплелся к палаткам.

Пройдя с десяток метров, он вдруг остановился, повернулся к Мамовой и, за-думчиво морща лоб, спросил:

— А пиво?

— Что, «пиво»?

— Там же осталось. Вы же сами говорили: прокиснет…

Ах Кангауз!

Двадцать пять лет прошло…

Но, видно, останешься ты навеки в сердце моем, на самом почетном месте, как то уникальное, единственное в мире гнездо, что до сих пор хранится во всемирно из-вестной коллекции одного доброго и веселого орнитолога.

Дрожащий красный огонек Ползет от рукава к лицу… И враг готов послать «привет» Чуть-чуть зевнувшему бойцу. Не спи браток, ведь дома ждут Отец твой, мама и жена, И им посмертная медаль, Как утешенье, не нужна. Двадцатый блок, веселый блок, И остальные не подарок. Свинцовый здесь дают горох К пайку сухому на приварок. Но ничего, держись, браток! Хоть завтра в бой идти опять, Зато не так уж и далек День, когда будут нас встречать. Пусть депутаты-трепачи С трибуны будут утверждать, Что федерелы-палачи Пришли Чечню уничтожать. А мы стоим меж двух огней Да ждем сюрпризов каждый час. И платим кровью мы своей За то, чтоб выполнить приказ. Когда вернемся мы домой, Друзьям расскажем и родным, Как ночью приняли мы бой, И как над Грозным стлался дым. Ну а пока что пишем им, Что все спокойно, все o'кей, И что дождутся все они Отцов, мужей и сыновей. Двадцатый блок, веселый блок, И остальные не подарок. Свинцовый здесь дают горох К пайку сухому на приварок. Но ничего, держись, браток! Хоть завтра в бой идти опять, Зато не так уж и далек День, когда будут нас встречать. У нас сегодня странно тихо, Умолкли «духи» хоть на день. Усталость сразу навалилась Такая, что и думать лень. Молчат друзья, молчит гитара И птицы за окном молчат, Но вдруг из рации прорвалось: Попал в засаду наш отряд! — Сто шестьдесят шестой, Веду неравный бой, Наш БТР подбит, Один из нас убит. — Брат, я два-девять-три! Как слышал, повтори… Держись братишка мой, Сто шестьдесят шестой! Мы дальше всех от места боя, Хоть связь чиста, как никогда. И не поможем мы с тобою Друзьям, к кому пришла беда. А сердце рвется, кровь вскипает, И гнев тяжелый, как свинец, Ну что же Центр не отвечает?! «Утес», откликнись наконец! — Сто шестьдесят шестой, Веду неравный бой, Вокруг стена огня, Услышьте же меня! — Сто шестьдесят шестой, Держись, братишка мой, Еще хотя б чуток, Ну, продержись браток! Мы вокруг рации собрались, Как мостик, связь передаем. И страшный диалог в эфире С друзьями нашими ведем. Из Центра спрашивают снова: — Куда им помощь подослать? И как дела у них? — Хреново! Скорее надо выручать! — Сто шестьдесят шестой, Веду неравный бой, Наш БТР горит, Еще один убит! — Сто шестьдесят шестой, Держись братишка мой! Уже вам помощь шлют, «Коробочки» идут. Ползет секунда за секундой, Минуты медленно бредут, А как сейчас считают время Те, по кому бандиты бьют! Но, наконец-то мы дождались: Ребятам помощь подошла, Даем «отбой», вопрос последний: «Ну, что, братишка, как дела?» — Сто шестьдесят шестой, Закончился наш бой, Мой командир убит, Моя душа горит! — Сто шестьдесят шестой, Держись, братишка мой, Вся банда не уйдет, Мы ваш оплатим счет! Сто шестьдесят шестой, Крепись, братишка мой, Вся банда не уйдет… Мы оплатили счет!