Чтение онлайн

Вспоминается и мутное осеннее утро в Павловском училище на Петербургской стороне. Только что проиграл повестку горнист. За впущенными шторами моросит надоедливый петербургский дождь. Жестко лежать на соломенном матраце и подушке, набитой сеном, под жидким серым одеялом, но и вставать не хочется. Много тяжелого на душе: первая ночь в казарме, на «действительной» военной службе, смутное сознание — «прощай, воля, и на многие годы».

И вдруг раздается настойчивый, бодрый голос дежурного юнкера: «Царева рота, вставать! Встава-ать, Государева рота!»

И бодростью преисполняется сердце от радостного сознания, что отныне я «юнкер роты Его Величества».

Великим постом Государь с Императрицей приехали в училище.

Портупей-юнкер рапортовал: «Ваше Императорское Величество, в роте имени Вашего Императорского Величества все обстоит благополучно».

Рота давно неподвижно застыла, держа тяжелые пехотные берданки на караул. Ни один штык не шевелился.

Государь подошел к правофланговому юнкеру, бывшему на полголовы выше Государя.

— Никак выше меня будешь, — сказал Государь.

— Выше Вашего Императорского Величества нет во всем мире.

— А ну, померяемся!

Как игрушка, без звука, вскочило ружье в плечо, а потом «к ноге», и юнкер стал подле Государя.

— Нет, выше, выше, — сказал Государь. — А здоровье как?

— Немного грудь болит, Ваше Императорское Величество.

— Беречь себя надо. Ишь, каких людей мать-Россия дарит, — с восторгом сказал Государь.

И так же провожали мы Государя по снежному простору Спасской улицы до Большого проспекта, кричали «ура» и не помнили себя от радости, передавая мельчайшие подробности посещения.

Наше производство в офицеры было после больших маневров. Шесть дней мы бродили по окрестностям Копорья, Кипени, Касикова и Ропши под холодными дождями, меся тяжелыми сапогами глинистую грязь проселочных дорог. Плечи были растерты в кровь мокрой скаткой и тяжелым вещевым мешком, ноги были — сплошные раны. Мы не обедали, потому что в котлах, на кострах, заливаемых дождем, обед поспевал лишь к часу ночи, когда мы уже, угревшись в тесных низких палатках, по шесть человек на соломе, засыпали тяжелым сном. Мы спали днем на марше, и не только спали, но и видели сны. Мы совершали громадное обходное движение подкрепляя своим полком гвардейскую кавалерию, и проходили по сорок с лишком верст в день. Мы не знали, когда будет отбой и производство, но догадывались, что «сегодня».

Из разорванных туч выходило солнце. Во всей своей печальной красоте открывалась природа милого Севера. В лесу, Через который мы шли, трепетала мокрыми листьями осина, и березы уже были покрыты бледным золотом ранней осени. Мы спустились из Высотского по разбитой колесницей грязной дороге, перешли Кипеньское шоссе и стали выстраиваться поротно на военном поле. Там уже шел маневренный бой и длинные линии лежащих белых рубах то и дело окутывались белыми дымками выстрелов.

Забыв усталость, роты быстро пошли, отбивая ногу, готовые рассыпаться цепями и кого-то атаковать.

Пришло приказание остановиться. Полк свернули в батальонные колонны. Составили в козлы ружья. Мы стали обчищаться и переодеваться в свежие белые рубахи. Толкая друг друга на грязном полу, мы привели себя в порядок.

— Юнкера старшего курса, вперед! — скомандовал батальонный командир.

Незабываемые минуты… У царского валика, где стояли экипажи и лошади, выстраивались пажи, юнкера Николаевского кавалерийского училища, и туда же бодрым шагом подходили мы и юнкера Константиновского военного, Михайловского артиллерийского и Николаевского инженерного училищ.

С царского валика спускались Императрица с Великой княгиней Марией Павловной, за ними шел Государь. В фуражке и длинном сюртуке при шарфе он подошел к фронту юнкеров и сказал несколько слов.

Фронт был длинен, но каждое Слово Государя было слышно в трепещущей тишине осеннего солнечного полудня. Это не была речь. Чтобы толкнуть наши души на святое дело служения Родине, не были нужны речи; нужно было только его отцовское благословение.

— Поздравляю вас, господа, офицерами, — сказал Государь. — Служите честно России. Воспитывайте солдат в любви к Родине. Любите солдат так как я вас люблю…

И все… Резко, но сдержанно, «офицерскими» голосами ответили мы:

— Покорнейше благодарим, Ваше Императорское Величество. — И грянуло «ура»…

Императрица и Великие княжны пошли к камер-пажам, чтобы лично раздавать тем, кто при них состоял, приказы о производстве. Нам их выдавали дежурные генерал-адъютанты и флигель-адъютанты.

Государь медленно проходил по фронту и спрашивал, кто куда вышел.

— Ну, помогай Бог, — говорил он, узнав, что кто-либо шел служить на далекую афганскую или китайскую границу. — Не тоскуйте там, Бога помните, берегите русское имя.

Через час мы выгружались на дворе Балтийского вокзала и строились в колонну. Знаменщик — портупей-юнкер — вынес белое древко с золотым копьем. Музыканты грянули марш, и батальон в колонне, по отделениям, отбивая ногу по каменной мостовой Вознесенского проспекта, пошел на Петербургскую сторону.

Там, на улице, перед подъездом училища, старый знаменщик — молодой офицер — передал знамя новому — юнкеру, и тот, при треске барабанов, понес знамя в подъезд.

Уже вечером, с приказом под обшлагом мундира, разъезжались молодые офицеры по домам. Началась офицерская жизнь, и всем ее символом было: «Жизнь за Царя».

Эту высокую преданность Государю офицеры несли в полки и заражали ею солдат. В полках офицерам приходилось сталкиваться с самыми разнообразными элементами. Многоликая и многоплеменная Русь являла перед ними и все богатство, и все убожество свое.

Только казаки резко выделялись из общей массы новобранцев. Они уже из семьи несли пристрастие к военной службе. Новобранцы же из крестьян, те, в большинстве, являлись со страхом перед военной службой. Были между ними и люди с извращенными понятиями о Государе и государстве, другие с озорством отрицания всякой власти, третьи — с тупым равнодушием ко всему и полным непониманием, что такое Россия. Дальше своей деревни, волости и уездного города не шел кругозор многих из этих людей, являвшихся защищать престол и Родину.

Одних провожала тоскливая песня:

Другие под визг гармоники пьяными голосами орали:

И всех, более или менее одинаково, оплакивали, как потерянных людей.

Нелегко было при таких условиях воспитывать солдат. Сплошь да рядом шли, особенно за время после 1905 года, люди, испытавшие тошную сладость глумления над «барином», анархисты в душе.