Чтение онлайн

Как спокойно, как светло в этой комнате, как дорог ей этот Михал, но Басе так нехорошо, что ею овладевает тревога.

Басе так нехорошо, что жар вдруг проходит, и ее одолевает предсмертная слабость. Видения исчезают. К ней возвращается сознание и вместе с ним и память.

— Я бегу от Азыи, — говорит Бася. — Я ночью, в лесу, не могу дойти до Хрептиева и умираю…

Вслед за жаром ее начинает знобить, холод пронизывает ее до костей. Ноги сгибаются под нею, она становится на колени на снегу, под деревом. Ни малейшее облачко не затемняет ее сознания. Ей ужасно жаль жизни, но она прекрасно сознает, что умирает… Она поручает себя Богу и говорит прерывистым голосом:

— Во имя Отца и Сына…

. . . . . . . . . . . . . . . .

Дальнейшие слова молитвы прерываются какими-то странными, пронзительными, скрипучими звуками: в ночной тишине они так явственны, так неприятны. Бася раскрывает рот и вопрос: «Что это?» — замирает на ее губах. Она словно не верит и начинает ощупывать руками лицо; из уст ее вырывается громкий крик:

— О, Господи, Господи! Это колодезные журавли! Это Хрептиев! О, Господи! И это существо, умиравшее за минуту перед тем, вскакивает на ноги и, задыхаясь, дрожа, с глазами, полными слез, тяжело дыша, бежит по лесу, падает, поднимается снова и повторяет:

— Там поят лошадей. Это Хрептиев! Это наши журавли. Хоть до ворот. Хоть до ворот… О, Господи… Хрептиев! Хрептиев!..

А тут и лес редеет, открывается снежное поле и холм, с которого на Басю глядят несколько десятков светящихся глаз.

Но это не волчьи глаза… Ах, это окна хрептиевского дома мелькают таким отрадным, ясным и спасительным светом. Это крепость там, на холме, обращенная восточной стороной к лесу. До крепости было еще полверсты, но Бася даже не заметила, как она пробежала это расстояние. Солдаты, стоявшие у ворот, не узнали ее впотьмах и пропустили, думая, что это казачок, куда-нибудь посланный, возвращается к коменданту; она вбежала во двор и, пробежав мимо колодцев, у которых драгуны, вернувшиеся из объезда, поили коней на ночь, остановилась у дверей главного дома.

Маленький рыцарь с паном Заглобой сидели верхом на скамейке перед камином и, попивая мед, говорили о Басе, думая, что она уже хозяйничает там, далеко, в Рашкове. Оба они были не в духе; им было тоскливо без Баси, и оба они ежедневно спорили о дне ее возвращения.

— Не дай бог, настанет оттепель, дожди, распутье, тогда бог знает, когда она вернется! — мрачно говорил пан Заглоба.

— Зима еще продержится, — говорил маленький рыцарь, — а дней через восемь-десять я буду все посматривать в сторону Могилева.

— Я предпочел бы, чтобы она не уезжала. По-моему, в Хрептиеве без нее мне нечего делать.

— А зачем же вы уговаривали?

— Не выдумывай, Михал, это ты все устроил!

— Только бы она вернулась здоровой…

Тут маленький рыцарь вздохнул и прибавил:

— Здоровой и как можно скорей.

Вдруг скрипнула дверь, и какое-то маленькое, жалкое, оборванное существо жалобно запищало с порога:

— Михал! Михал!

Маленький рыцарь вскочил, но в первую минуту был так поражен, что не двинулся с места, — только развел руками, заморгал глазами и так замер…

— Михал… Азыя изменил… хотел меня похитить… но я убежала и… спаси… Сказав это, она зашаталась и, как мертвая, упала на землю; тогда он подскочил к ней, схватил ее как перышко на руки и крикнул пронзительно:

— Боже милосердный!

Но ее бледная посиневшая головка безжизненно повисла на его плече, и он, думая, что держит в своих объятиях уже мертвую, закричал страшным голосом:

— Баська умерла… умерла… помогите!

Весть о возвращении Баси молнией облетела Хрептиев, но никто, кроме маленького рыцаря, пана Заглобы и служанок, не видел ее ни в этот вечер, ни в следующие дни. После того, как она лишилась чувств еще на пороге, она пришла в себя настолько, что могла в нескольких словах рассказать все, что случилось с нею. Но потом начались новые обмороки, а час спустя, несмотря на то, что ее всячески приводили в чувство, старались согреть, давали вина, пробовали даже кормить, — она не узнавала даже мужа, и не было сомнения, что у нее начинается тяжелая и долгая болезнь. Между тем во всем Хрептиеве поднялось движение. Солдаты, узнав, что пани вернулась полуживая, высыпали на двор, как рой пчел. Офицеры собрались в главной комнате хрептиевского дома и, тихо перешептываясь, с нетерпением ждали известия из спальни, куда перенесли Басю. Долгое время они не могли ничего узнать; служанки, правда, бегали туда-сюда, — то в кухню за горячей водой, то в аптеку за пластырями, мазями и травами, но они ни на минуту не давали себя задержать. Эта неизвестность камнем давила все сердца. На дворе толпа все росла, пришли даже мужики из деревни. Все осаждали друг друга вопросами; скора разошлась весть об измене Азыи и о том, что Бася целую неделю убегала от погони без пищи и сна. При этом известии все пришли в бешенство. Возмущению солдат не было предела, и если они не выражали его вслух, то лишь боясь повредить больной шумом. Наконец, после долгого ожидания, к офицерам вышел пан Заглоба с красными от слез глазами; офицеры бросились к нему гурьбой и тотчас же засыпали его вопросами.

— Жива? Жива?

— Жива, — ответил старичок, — но одному Богу известно, что будет через час…

Тут слова застряли у него в горле, нижняя губа задрожала, и, схватившись руками за голову, он тяжело опустился на скамью. Плечи его затряслись от глухих рыданий.

Увидав это, пан Мушальский бросился в объятия пана Ненашинца, хотя и недолюбливал его, и завыл тихонько; пан Ненашинец тотчас завторил ему. Пан Мотовило вытаращил глаза, точно хотел что-то проглотить и не мог, пан Снитко начал дрожащими руками расстегивать жупан, а пан Громыка поднял руки кверху и так ходил по комнате.

Солдаты заметили через окна эти знаки отчаяния и, полагая, что пани уже умерла, подняли шум и плач.

Пан Заглоба, услыхав этот шум, впал в бешенство и выскочил на двор.

— Молчать, шельмы! Чтоб вас громом разразило… — крикнул он сдавленным голосом.

Они тотчас умолкли, поняв, что не пришло еще время оплакивать пани, но все же не расходились со двора. Пан Заглоба вернулся в комнату несколько успокоенный и снова сел на скамью.

В эту минуту в дверях снова появилась служанка.

Пан Заглоба бросился к ней.

— Ну как там?

— Спит.

— Спит? Слава богу!

— Может быть, Бог даст…

— Что делает пан комендант?

— Пан комендант у постели.

— Хорошо! Ступай туда, куда тебя послали.

Пан Заглоба обратился к офицерам и сказал, повторяя слова служанки:

— Может быть, Бог даст… Спит! Я начинаю надеяться… Ух!

И все глубоко вздохнули. Потом окружили пана Заглобу и стали его расспрашивать:

— Ради бога! Как это случилось? Что это было? Каким образом она убежала пешком?

— Сначала она бежала не пешком, — ответил пан Заглоба, — у нее даже были две лошади; и этого пса, чтобы его зараза задушила, она сбросила с седла.

— Ушам своим не верим!

— Рукояткой пистолета ударила его меж глаз, а так как они в то время отстали, то никто этого не видел и никто не погнался. Одного коня волки заели, а другой утонул при переправе через реку. Боже милосердный! Шла, бедняжка, одна по лесу, ничего не ела, не пила…

Тут пан Заглоба снова зарыдал и на некоторое время прервал свой рассказ, а офицеры опомниться не могли от изумления, ужаса и жалости к этой общей любимице.

— Будучи уже близко от Хрептиева, — продолжал Заглоба минуту спустя, — но не узнав местности, она готовилась умереть, но услышала скрип колодезных журавлей и сообразила, что до Хрептиева уже недалеко, и, выбиваясь из последних сил, дотащилась.

— Бог охранял ее в такой опасности, — сказал Мотовило, вытирая мокрые усы. — Он сохранит ее и теперь!

— Иначе и быть не может! Вы сказали истинную правду! — прошептали офицеры.

Но вот на дворе опять послышался сильный шум. Пан Заглоба снова впал в бешенство и выскочил из комнаты. На дворе стояла сплошная толпа солдат. Увидав пана Заглобу и двух офицеров, солдаты раздвинулись, уступая дорогу.