Чтение онлайн

От горячих слов этих сердце из груди рвалось. Все бросил, прилетел, под окнами больницы ноги морозил, она тоже плакала, когда показывала через отпотевшее окно Женьку.

Проехало, опять ссоры, посудное швыряние. Это уже в Нижнеталдинск переехали, замдиректора Шунгулешского промхоза.

Плюнуть на все и уехать. Раз не понимает. На восток. Женька подрастет – и уедем, пусть сама живет. Котятов писал – климат роскошный, стык таежной и маньчжурской фаун и флор, тигр и медведь, белка и фазан, кедр, обвитый лианами, кабаны стадами ходят, ниже двадцати редко бывает. В рубашке зимой можно охотиться. Зимовья стоят из бархатного дерева! Охота-то какая в широколиственных лесах! Пойти в какое-нибудь маленькое хозяйствишко, лишние отрасли отрубить, специализировать, никакой извести не жечь, ширпотреб не делать. Домишко построить на поляне, мотоцикл цык-цык-цык, на работу приехал, а все идет как по маслу, каждый знает свое дело, все дружно, весело.

Директором тоже можно жить, если маленькое хозяйство, план спихнул, и привет! Женька вырастет, в институт. К стипендии ему посылать по тридцатке, пусть живет парень без забот, знает, что отец есть. Но чтобы молодой не женился. Специально поговорить, где-нибудь на болоте, на зорьке, в двух словах, но чтобы понял, и все! Але, межгород? Балай у телефона…

Вот ведь как получается. Уехал Володя Котятов, проводили на станции. Ночью Лара заплакала тихонько, для себя лично, а не так, как на него работает. Погладил плечо круглое, подрагивающее, придвинулась, стала жаловаться: «Молоденькая была, глупенькая, чего-то хотелось чистого, благородного, интеллиге-е-ентно-ого, – разрыдалась, – дура я, дура деревенская, счастье-то упу-стила-а». Слушал он жалобы жены, понимал. Не любила, по молодости не разобралась: то ли танцует хорошо парень, то ли глаза красивые, заметный, то ли любовь на всю жизнь. Слушал и понимал это, только старался догадаться, додумать, какое счастье упустила – Котятов, может, по пьянке делал предложение, мимоходом попользовался, или в деревне до техникума не вышла замуж за соседа, свою первую любовь? Если бы в его воле было, он бы вернул ей это счастье, чего бы ни стоило, а сам бы с понягой, с ружьем и с разбитым сердцем ушел бы в тайгу с Женькой. Но он не мог найти ее утерянное счастье и подарить ей, а делал единственное, что мог: жалел, прощал.

Жалел, прощал. А она не ценила. Стала легко презирать за доброту, по ее понятиям – немужскую, в этом смысле люди говорят, что простота хуже воровства.

Лучше бы он дергал ей душу, держал бы в напряжении, сама бы начала дорожить, беспокоиться о нем, а то как воздух: дышим, как говорится, – не замечаем, нету – задыхаемся. Задохнется.

Последняя история уже ни в какие рамки, просто позорная.

В гостях сидели. Ссорились шепотом. Он вышел покурить. Мороз стоял. Дом, где гуляли, далеко от тракта, а слышно было санные полозья, скрипят будто рядом. Сильный мороз. Звезды плыли вверх, реяли, уходя выше, и купол весь слегка покачивался, как огромный стратостат, на стропах у которого болтается круглая кабина-планетка Земля. Выскочила бухгалтерша со слюдфабрики, жена хозяина автобазы Обуха Виталия Павловича, Евдокия Макаровна, добрая женщина.

– Шел бы ты, Федор Евсеич, что-то Лара неправильно ведет.

– Что такое?

Лара, раскрасневшаяся, с деревенскими, с детства памятными замашками, отплясывала «подгорную», которую для смеха играл зоотехник-балалаечник. Плясала Лара некрасиво, груди у нее тряслись позорно, комбинация выбилась. Жалко и стыдно было до слез. Хотелось схватить ее, закутать в пальто с головой и побежать, побежать домой, неся в охапку. Он сделал вид, что ничего особенного, встал к печке греться. Лара увидела его, неверными шагами подошла, сделала на голове рога из указательных пальцев и, глупо улыбаясь совершенно чужими, дикими от водки глазами, сказала громко: «Му-у-у-у! Му-у-у-у-у! Му-у-у-у-у!»

Сначала все засмеялись, но сразу замолкли. Евдокия Макаровна подбежала, отвлекла от Лары внимание, притащила с кухни холодца и две бутылки.

Дома он опять выходил курить под звездное небо, в белье на мороз.

Она заснула сразу, наплакавшись. Кобель бегал по двору, цепь блестела, сухо дребезжала, позванивала. Блок с цепи сняли хозяева, заедало, а звено цепочки уже перетерлось и скоро должно было лопнуть. Придет зоотехник-балалаечник в галстуке-бабочке, Музгар рванется, звено не выдержит, виноватых нету. Музгар порвет, будет знать «подгорную», насмешки. А вдруг к Женьке второкласснички придут, детишек может порвать кобелина. От этой мысли в голове прояснилось, и тут же среди ночи, как привидение в белом, полез он на столб, стал отгибать закалевшую на морозе проволоку, толстую, стальную, голыми руками. Отмотал, обрывая кожу, продел новое звено цепи, следующее за старым, стершимся, снова намотал проволоку, проверил, сам повис на цепи, рванул пару раз. Проволока держалась намертво. Музгар удивленно смотрел на человека, болтавшегося на цепи, колотил хвостом по снегу, думал, что с ним играют среди ночи. Совсем одурел старый кобель.

Посреди двора огляделся: тихо, темно в тенях, неоново-синий снег, бездонное небо, все больше, больше выплывает звезд, и стоят они, и реют, и сдвигаются, неодолимые взглядом; кажется, взгляд этот уходит и теряется в ужасающей бесконечности, куда летит-плывет стратостат.

Но вдруг встретилась какая-то звездочка, заблудшая планетка какая-то пробиралась между звезд холодных, окружающих, порыскивала на курсе, помаргивала. Да это же спутник!

Моргала звездочка, бесстрашно пробиралась по ближнему космосу!

Ухо Федор обнаружил, когда уже вошел в дом и пробирался между табуреток и ведер через кухоньку, через коридорчик. Незаметно отморозил.

На следующий день, не поговорив с женой за завтраком, ушел в контору, угрюмо сидел с медленно распухавшим ухом, забывал здороваться. Прожил как в болезни несколько тяжелых дней.

А сегодня вот пришла за ним на обед. «Ждать тебя надо?» Вот тогда Федор Евсеич Балай поставил в гнездо шариковую японскую ручку из набора, который привез ему Володя Котятов, надел пальто, шапку и вышел за женой на лестницу, в темные сени конторы, и сказал ей, спускаясь: «Правильно, Лара! Лучший способ защиты – нападение! А кто из нас сказал «му-у-у-у?!».

Она не ответила и потом уже побежала, протыкая твердый снег каблуками со стальными наконечниками, а Федор пошел в приемочную, чтобы уж не выглядеть таким беспомощным от своей доброты, не идти телком к обеденному столу, хоть показать характер, если ничего другого не остается. Жалко ее, хоть и предательская женская натура, а бросить – ведь пропадет.

Звонил из треста Иван Константинович. Тот самый, который летал когда-то с Ухаловым на выставку. Он не упускал случая показать, что так хорошо знает Шунгулешский промхоз, что может оттуда, из области, по телефону найти тут все с закрытыми глазами. Вот директора бы Колобова выручить, а Ивану Константиновичу это незачем, все равно Колобова обратно не поставить, человек падший для директорского поста. Балай старался Ивана Константиновича за это предательство хотя бы уязвить. И надо было готовить на выставку кого-то, и Иван Константинович, опять же для того, чтобы показать там, у себя в тресте, как он все знает в низовке, что он не просто руководит, а в дела вникает, указывал прислать Ухалова, как столетнего передовика. Балай и тут был в контрах, он-то знал, что за штучка этот круглый старик с хитрыми глазами и ловким языком, он знал, что этот хоть и действительно сильный охотник, но эксплуататор своих зависимых помощников, ловкач и выжига, исподтишка заложивший директора Колобова, как выяснилось через некоторых людей, в том числе через бывшего напарника ухаловского, пенсионера Полякова. Поляков и факты приводил.

Балай разговаривал с Иваном Константиновичем твердо, он мог себе позволить такой тон, с планом все было в ажуре. Иван Константинович не любил, когда с ним так разговаривали, терялся.

«Кто заслужил, тот и поедет. Человек пять могу представить на выбор. Михаил Ельменев, например, молодой, результаты те же. Делаем любимчиков, – кричал Федор в трубку, не обращая внимания на трестовские интонации, долетавшие из области, и на то, что по спаренному телефону слушал их затаив дыхание бухгалтер Баукин, – делаем любимчиков, а они потом на голову садятся, людям на горло наступают. Выгодные лицензии им отдай, а что надо – не допросишься. Небось на заготовку бурундуков, веников нанимают людей, поденщиков! А? Эксплуататор, вот он кто! Есть такой термин, есть и сейчас. А чего вы боитесь! Чего правды-то бояться, от нее одна только польза, от правды-то! Никакие родимые пятна не выискиваю, это пятна очередной беременности, а не родимые пятна! Ну, я не знаю, что вы знаете, я сам смотрю, сам вижу. Вот когда мы «газик» получим? С кого же требовать? Так и разговариваю. Вы знаете, за что Колобова судите? Ах, народный суд судит. А вы Пилатом работаете? Ухалова вашего я на пенсию шугану! Есть и другие передовики, добросовестные. Мне смешны такие угрозы, Иван Константинович! И вы не с мальчиком разговариваете. Меня в любое время в госхоз возьмут! Я охотовед и не хочу быть директором, совсем не стремлюсь, ошибочно определили тенденцию, уверяю вас. Подбирайте кандидатуру, нет, не на мое место, на директорское. Ну, извините, я не пользуюсь, я сижу и работаю, а вы помочь мне не хотите, а это не мое дело, и все. Ну, ладно, к нашим баранам. Мешки когда я получу? Кули! Кули! А! Ну спасибо. Сразу бы спасибо сказал. Спасибо, говорю, сказал бы. Я эти мешки сколько жду. Иван Константинович, звонок все же надо организовать, к нему в районе будут по-другому относиться. Поможет. Он же ни в чем не виноват. Это же на моих глазах было. Не-е-т, не уговаривайте, я охотовед, специальность есть такая. Не гожусь я в директора. Ну, ладно, привет всем в тресте, спасибо, что цените. Звоните на той неделе, подобьем уже бабки и цифру состряпаем. Хорошо получается ориентировочно. Девушка! Але! Ферма-то, ферма?»

Опять про звероферму не поговорили. Жуткая история. Вокруг зверофермы вот уже года тянется непрекращающаяся возня, на возню эту ухнуло уже тринадцать тысяч рублей, если не больше. За один кол, можно сказать, которого уже и нету.

Какой-то незапамятный директор, теперь трудно и разобраться который, затеял строить звероферму. То есть еще раньше началось это, с колбасной фабрики. В Нижнеталдинске, когда здесь районный центр был, кто-то из районных людей надумал строить колбасную фабрику, О мясе для колбасы не задумывались. Как-то так, вообразили себе – вот, построим фабричку, и будет колбаса! Здание построили, но оно дало сильную трещину по фундаменту. Кому-то нужно было за это ответить, и этот кто-то предложил незапамятному директору охотхозяйства принять на баланс эту фабрику, чтобы спасти этого «кого-то», ну, как бывает с друзьями-приятелями. Ты – мне, я – тебе, есть такой девиз в Нижнеталдинске. По дружбе здание взяли, вроде бы для переделки под звероферму. Но переделывать было нечего, разбирать дорого, выбили на звероферму еще дополнительные деньги, тысяч двадцать. Тогда мода была на зверофермы в промхозах. Кстати, мода эта до сих пор не прошла; считается, что звероводство – это чуть ли не высшая форма охотхозяйства, а в действительности – это же чистейшее животноводство! Смущает тут малограмотных путаников то, что звери разводимые встречаются в дикой природе сами по себе. Так и свиноводство можно к охотхозяйству отнести, коневодство – кабаны и лошадь Пржевальского дают к тому все основания. Ну, в общем-то, долго ли коротко, приехали из проектного института ребята, привезли документы, папки с синьками, все было красиво и понятно. Тут поступает корм, здесь выходят готовые шкурки!

Техники привязали проект, вбили привязочный кол и уехали. Было это еще при прапрадиректоре. Балай же получил в наследство кол и синьки, а денег на строительство, слава богу, не было. На обреченное строительство.

Не стало кола. Или козу пасли, или трелевочный трактор развернулся, или, может, просто кол кому-то понадобился, не стало – и все.

Начальство в тресте бредит, где бы денег достать, а в промхозе дрожат, а ну найдутся деньги, отгрохают современную звероферму – во что она обойдется! – привезут племенных зверей… Что тогда?!