Чтение онлайн

Сколько себя помнил, Пантелеймон Берку всегда ненавидел Кишинев. С самого детства, с того дня, когда из родных Мындрешт родители приехали с ним за туфлями для отца, а потеряли ребенка. Родители исчезли из вида у входа в главпочтамт, откуда отец собирался отправить открытку двоюродному брату в Калараше, подтверждающую, что семья Берку в полном составе выбралась в столицу. Плакать маленький Пантелеймон не стал, он был не в состоянии издать и звука. Зато, посмотрев по сторонам, он понял, что спасен. Он сразу же узнал здание через дорогу, с часами над входом, и, не подозревая, что в этом доме располагается городской совет, перебежал дорогу, шарахнувшись в сторону от длинного и страшного сигнала автобуса.

Ошибки не было. Он стоял под тем самым домом, который видел в фильме «Человек идет за солнцем». Фильм был ужасно скучным, и второклассник Пантелеймон, промучившись в сельском клубе до окончания сеанса, потом сгонял злость на тряпичном мяче, отводя душу на однокласснике-вратаре за украденные полтора часа летних каникул. Дурацкое кино про пацана, не нашедшего в солнечный летний день ничего лучше, чем катить по городу самодельное колесо.

И все же из клуба Пантелеймон вышел в некотором замешательстве. В это невозможно было поверить, но это была правда: одним из встреченных мальчишкой по пути взрослых был сам старик Хоттабыч. Правда, он был без своей магической бороды и почему-то торговал лотерейными билетами, но главное – он стоял прямо тут, в центре Кишинева, у окна, над которым вертелся глобус и где рекламировали билеты на самолет. «Все вертится, и ты вертишься», – вспомнил Пантелеймон слова Хоттабыча и понял, что должен сделать. И хотя у него, как и у Хоттабыча в фильме про кишиневского мальчугана, не было бороды, Пантелеймон уже не сомневался: стоит ему трижды покрутиться вокруг своей оси, и произойдет чудо. Он почувствует в правой ладошке тепло маминой руки, в левой – мозолистые отцовские пальцы и больше никогда-никогда не расстанется с родителями. Зажмурившись, Пантелеймон начал вертеться справа налево. Один, два…

На цифре три он ударился носом о что-то большое и открыл глаза. Перед ним стоял милиционер. Настоящий милиционер в белой рубашке и в милицейской фуражке.

– Мальчик, ты чей? – спросил служитель правопорядка.

Это было слишком, и Пантелеймон не сдержался.

– Я потееееряяяяялсяяяяяяя! – заорал он, орошая щеки слезами.

Такое могло привидеться лишь в ночном кошмаре. В центре чужого города Пантелеймона вел за руку милиционер. Само собой в тюрьму – куда еще может вести милиционер. Так заканчивалась жизнь, короткая жизнь глупого мальчика. Ему предстояло сгнить в тюрьме, и, подумав об этом, Пантелеймон еще громче разревелся и не сразу услышал за спиной крик матери.

Все это время родители лихорадочно сновали у входа в главпочтамт, и если бы Пантелеймон не затеял игру с закрытыми глазами, он наверняка бы увидел их до того, как его самого обнаружил милиционер. Тяжелый подзатыльник от отца – вот что окончательно превратило его страх перед Кишиневом в ненависть к этому городу. Ненависть, наливавшуюся соком немой ярости каждый раз, когда Пантелеймон, уже повзрослев, с неохотой возвращался сюда, чувствуя себя в сравнении с городскими жителями туповатой, застывшей на перекрестке лошадью.

Пока он робел перед огромными витринами магазина, кишиневцы уже сметали выброшенный по случаю дефицит. В центральном парке, постояв у стенда со свежей газетой, он расправлял плечи, вдохновленный известием о рекордном урожае. На него смотрели как на идиота, особенно если рядом с трудовыми успехами в газете рапортовалось о выполнении советскими солдатами интернационального долга в Республике Афганистан. Даже его собственная дочь Виорика, которую он с женой Серафимой пару раз в год брал с собой в Кишинев – угостить мороженым и покатать на каруселях, – даже Виорика в своем ситцевом платье не по размеру робела перед городскими ребятами. В вельветовых курточках, в босоножках с серебристыми пряжками, они проносились мимо на велосипедах, не обращая на деревенскую девочку никакого внимания.

Даже когда Берку покидал Молдавию – сам он думал, что навсегда, – этот город плюнул ему в спину. Растоптал последние надежды прямо в аэропорту, за считанные минуты до начала посадки. Кишинев лишил его всех накоплений, натравив на Пантелеймона гонцов смерти, наглых и вороватых таможенников, которые своего не упустили. Деньги, который Берку припрятал в семейном фотоальбоме, таможенники конфисковали, причем строго неофициально, рассовав пачки долларов, евро и леев по собственным карманам. В Испании, перед женой и дочерью, Пантелеймон собирался предстать графом Монте-Кристо, а прилетел постаревшим оборванцем.

Теперь, присовокупив к депутатскому мандату статус неприкосновенности, Пантелеймон Берку мстил городу за все. За порожденные памятью страхи, за шрамы на сердце, за стыд и чувство неполноценности.

Например, не упускал случая плюнуть в том месте, где перед входом в парламент при Советах располагалась мраморная скамья с сидящими на ней Марксом и Энгельсом. Скамейка с бесовскими немцами перед бывшим ЦК партии давно сгинула на безвестной свалке, но ненависть не отпускала, и Берку, направляясь на работу, всегда останавливался, чтобы исполнить ритуальный плевок.

Но самым своим удачным проектом Пантелеймон Берку считал дом, который он построил в кишиневском районе Рышкановка. В месте, где строительство было невозможно по определению, посреди лесопарка и в полсотне метров от рышкановского пруда. Работу пришлось проделать немалую. Вырубить тридцать шесть деревьев, из которых шестнадцать – для расчистки места под дорогу, связывающую строящийся дом с городской трассой. Кроме того, пришлось обрезать провода высоковольтных линий, связывавших Рышкановку с районом Чеканы. Провода провисали над тем самым местом, где Берку планировал возвести летнюю беседку. На третий день после начала строительства, когда электричество на Чеканах пусть и частично, но было восстановлено, Пантелеймон был вызван к Корнелиу Бабадаку.

Формально Бабадак был председателем фракции либерал-социалистической партии в парламенте, но к депутату Берку, регулярно обеспечивавшему партию средствами и нужными связями, он относился с осторожностью и даже с не свойственной ему учтивостью. И все же ситуация с вырубленными за ночь деревьями, оставшимся без света огромном районе и выросшим за час строительным забором выходила за рамки даже особого отношения лидера фракции к ее рядовому члену.

– Что за хуйня там у тебя? – поинтересовался Бабадак, заметно волнуясь. – Мало на нас, что ли, говна вешают?

– Вы о чем, шеф? – ликуя в душе, изобразил недоумение Берку.

Бабадак переехал в Кишинев на десять лет раньше Пантелеймона, и Берку было приятно осознавать, что он заставил поволноваться пусть не коренного, но вполне уже оседлого жителя ненавидимого города.

– Да как же, твою мать? – вскипел лидер фракции. – А озеро на Рышкановке? А спиленные сосны? А обесточенный район?

– А, это, – разочарованно бросил Берку. – Я думал, что-то случилось.

– Ни хуя себе, – выпучил глаза Бабадак. – Весь город стоит на ушах, мэра в прокуратуру вызывают, а он и сказать что не знает. В прессу уже просочилось имя виновника. Догадываешься чье?

– Ну и? – продолжал валять дурака Пантелеймон.

Бабадак вздохнул. Всего неделю назад Берку свел его с директором фирмы, занимающейся поставкой и обеспечением учреждений терминалами моментальной оплаты. С этой встречи Корнелиу Бабадак вынес взятку в двадцать тысяч евро и четкое понимание того, что терминалы – будущее молдавской платежной системы. Дело было за малым – пролоббировать постановление, узаконивающее исключительное право нужной компании на установку и обслуживание терминалов в школах и больницах страны. Двадцать тысяч Бабадак еще не потратил и теперь не знал, как бы поделикатней указать Пантелеймону на то, что с домом тот явно перегнул палку.