Чтение онлайн

Всадник с лиловым лицом, проскакав несколько метров, натянул поводья. Обернувшись, он глядел на упавшего навзничь бесстрашного подростка. Какое-то время он колебался, испытывая лёгкое чувство стыда и скривив толстые губы. Он понимал, что в этот раз повёл себя бесславно, даже позорно. Однако вид пытающегося ползти отца помог ему сохранить былое бодрое расположение духа. Всадник огляделся по сторонам, высматривая, не стал ли кто свидетелем его недавнего позора. Все были заняты своим делом, преследуя собственных жертв. Всадник тихо выругался, развернул лошадь, слегка пришпорил её в живот и снова поскакал в сторону отца. Всадник не знал, что в этот самый момент враг по имени Сян Гао мчится ему навстречу, вскидывая на бегу своё ружьё. Когда всадник приблизился к отцу, он почувствовал, что с лошадью творится что-то неладное. Уроженец Юньнани по имени Сян Гао стрелял метко, с первого выстрела он попал в голову лиловой лошади, раздробив ей череп на мелкие осколки. Лошадь, пробежав ещё несколько шагов, внезапно повалилась на землю, её хозяин тяжело рухнул вниз. Не дожидаясь, пока он поднимется, Сян Гао прикончил его вторым выстрелом в грудь.

Рана отца заживала быстро. На пятом по счёту привале, на пути из Матана в монастырь Канкэлама, отец уже слез с лошади и, хоть и с трудом, зашагал вместе с другими бойцами. В отце, которому ещё не исполнилось и двадцати, кипела жизнь, он не мог так легко умереть. Однако в его душе осталась рана, неприметная для людских глаз. Эта рана не могла затянуться за короткое время. Откуда там взялся Сян Гао? Как он сумел так ловко в самый последний момент спасти отца, который замыслил его убить? Тогда в степи под редкие звуки выстрелов Сян Гао вынес отца на спине, вытащив из горы трупов. Отец пребывал в замешательстве. Едва только придя в себя, он попытался выхватить у Сян Гао ружьё, но тот одним ударом повалил его на землю. Сян Гао спас отца и спасся сам. После этих событий отец до конца своих дней сожалел, что больше уже никогда не сможет убить Сян Гао. Когда отец ушёл с военной службы, он стал много времени проводить за работой в поле.

Оставшийся после некоего Пэна сад, где мы жили, был очень большой, однако земля не пребывала в запустении. Повсюду было полно цветов и плодовых деревьев. Отец пошёл в этот сад, выполол все эти прекрасные цветы, глубоко вспахал глинистые почвы, посеял зерновые и посадил капусту с редькой. Он целыми днями копался в земле, упрямо превращая сад в сельскохозяйственные угодья. Он не задумывался над тем, что потом делать с зерном и овощами. Ему важен был сам процесс их роста и созревания, ему нужно было всё время чем-нибудь себя занимать. Иногда мне казалось, что отец вовсе не может остановиться и поразмыслить, по своей натуре он привык преодолевать трудности, мыслить — не его удел.

Когда пшеница и овощи дали всходы, вид зеленеющих после обильных дождей колосков радовал глаз. Возделать посреди большого города такое поле, которое желтело и зеленело, было само по себе чудом. Я был тогда подростком. Со своим младшим братом по пути из школы домой я бегал по этому удивительному полю, гоняясь за бабочками и стрекозами. Мы носились с раскрасневшимися лицами, пока не становились насквозь мокрыми от пота. Отец таскал на коромысле откуда-то издалека удобрения. Положив коромысло, он неподвижно стоял в сторонке, наблюдая, как мы носимся с братом по его чудесному полю. Временами в его глазах появлялось выражение, которое нам с братом было не под силу понять.

Помимо работы в поле, отец стал разводить уток. В саду Пэна было два пруда, где водилась рыба и росли лотосы. Утки стайками плавали меж лотосов, создавая картину идиллического сельского пейзажа. Разводя уток, отец не задумывался о конечной цели. Он просто кормил их, просто искал себе работу среди этого прекрасного сада. Если бы была возможность, он принялся бы разводить коров или овец, сделавшись животноводом.

Конечно, отец не всегда забывал о цели. Как-то раз в город приехал мой двоюродный племянник, внучатый племянник отца, в поисках материальной поддержки. Отец настойчиво посоветовал ему разводить уток. Родина отца в прошлом была нищей землёй. Из-за этой нищеты люди без всякой опаски бунтовали, бунтовали так, что всё летело вверх дном, однако после смены династии они по-прежнему оставались бедняками. Однако теперь уже местные жители не могли подняться на восстание, потому как при новом дворе на всех постах служило немало их отпрысков, а они не могли бунтовать против собственных детей. Они нашли другой выход. Чаще всего они отправлялись в крупный город (провинциальный центр или столицу) в поисках своих родственников и обращались к ним с просьбой о материальной помощи. На протяжении долгого времени жители тех мест с чистой совестью вели жизнь лиц, охваченных государственной системой «пяти обеспечений». [83] Они питались зерном, которое им выдавали из государственных амбаров, носили одежду, которую им выдавали в армейских частях, тратили деньги, которые им выдавали в государственных банках. Можно сказать, что их края стали экспериментальным полем для построения «коммунизма». В 1977 году те места постигла суровая засуха. За сто с лишним дней не выпало ни капли дождя. Урожай был выжжен солнцем дотла. Уездный глава остался недоволен суммой денежных средств, выделенных провинцией на борьбу со стихийным бедствием, и напрямую обратился к столичному генералу, который, благодаря своему влиянию в армии, обладал реальной властью. Генерал пригласил уездного главу в свой огромный аудиенц-зал откушать сочных персиков. Генерал сочувственно отнёсся к народным чаяниям. Он выслушал доклад уездного главы и так распереживался, что уронил слезу. Он заявил, что если правительство не может справиться с бедствием, с ним справится армия. Он тут же набрал телефонный номер. Задыхаясь и захлёбываясь, он орал в трубку: «Это мы виноваты в том, что довели людей до такого состояния! Неважно, сколько придётся выделить средств, урожай на этих землях нужно сохранить любой ценой!» Услышав такие слова, уездный глава шлёпнулся перед генералом на колени. При виде этого генерал выронил трубку и тоже бухнулся на колени. Обливаясь горючими слезами, генерал проговорил: «Вставайте, вставайте скорей, это мне нужно стоять на коленях, мне нужно встать на колени перед сельскими старейшинами!» В тот год во время засухи в те края непрерывным потоком шла армейская техника, военные прокопали многокилометровый канал, берущий своё начало в Янцзы. Несколько тысяч мощных помп днём и ночью безостановочно качали воду. В результате в том году в тех краях собрали богатый урожай. Позже один уездный работник из отдела пропаганды втихомолку шепнул мне, что стоимость работ по борьбе с засухой превысила стоимость собранного урожая в несколько десятков раз. Он не понимал, как подсчитать местные долги. Я выразил своё сожаление, тактично сказав, что в его краях уже научились бороться с трудностями. В провинции и в столице даже учредили довольно-таки масштабное ведомство, которое должно было заниматься этими вопросами, разве же это не прогресс, не шаг вперёд?

Отец дал своему внучатому племяннику немного денег и велел ему ехать домой и разводить уток. Отец всё скрупулёзно подсчитал. По расчётам отца, этих денег, если племянник будет упорно работать в течение двух лет, хватит для того, чтобы его семья зажила безбедно. Однако прошло не так много времени, как племянник снова прислал письмо с просьбой о помощи. Он писал, что уток он завёл, утки выросли отменные и очень мило резвились в воде, но потом их всех кто-то отравил. Племянник писал, что решил разводить свиней и что его не сломит обрушившаяся на него беда. Он пояснял, что свиней разводят в загоне и поэтому их точно никто не отравит. Отец решил, что племянник мыслит верно, больше всего отца тронул тот факт, что племянник, потерпев неудачу, не утратил решимости. Отец снова выслал племяннику денег. В своём письме отец велел племяннику сходить к технику в особый район за советом и ознакомиться с научными методами разведения свиней. Рано утром, когда ещё не сошла роса, отец вручил толстый конверт почтальону. Это было далеко не последнее письмо, которое отец написал своему племяннику, впоследствии он написал ему ещё много писем, содержание которых постепенно менялось. Его незадачливый племянник слал ему письмо за письмом, жалуясь, что свиньи сдохли из-за эпидемии, и сообщая о своём решении открыть лавку и торговать соевым творогом. Затем он снова написал о том, что ему не удалось распродать творог и он собрался открыть маслобойню, но ему пришла большая партия негодного сырья, он потерпел большие убытки и решил, что верней всего будет открыть маленький магазинчик. Товары в магазине всё равно принадлежат ему, даже если их не удастся распродать, можно будет воспользоваться ими самому.

Отец ещё долго, всё душой переживая за племянника, координировал издалека его действия и действия прочих родственников, пытавшихся выкарабкаться из нищеты. В этом отношении отец был непоколебим, никакие трудности не могли сломить его. Я искренне восхищался своими родственниками, которые достигли небывалых высот в эпистолярном жанре. В своих письмах они упоминали чьи-то имена и спрашивали, помнит ли отец этих людей. В своих письмах они корявым почерком писали о том, что Третий дед почил в бозе, в семье большое горе. Позже они желали в своих письмах Третьему деду крепкого здоровья и долгих лет жизни. Они слали нам одно за другим письма с грязными марками за восемь фэней, прицельно бомбардируя ими отца. Надо сказать, что процент попаданий в цель у них был очень высок. Когда отец оставил службу, мать попыталась слегка ограничить его в расходах, она была сыта по горло этими письмами. Однако что бы мать ни делала, отца ей было не сломить. Он заявил матери: «Остальные деньги можешь взять, но моё пособие по инвалидности оставь мне». На протяжении нескольких десятков лет отец каждый месяц высылал своё пособие по инвалидности на родину. Эти деньги уходили на отравленных уток, сдохших от эпидемии свиней, нераспроданный творог и прочее.

Разумеется, отец не всегда удовлетворялся тем, что руководил роднёй на расстоянии, бывало, что он сам отправлялся в путь, выбивая для родственников электричество, топливо и тому подобное. Отец частенько демонстрировал решимость и находчивость. Он хотел доказать всем, что он всё ещё военный, что он не состарился и не одряхлел, что его непобедимый боевой дух не угас.

Как-то раз, когда отец взял меня с собой на родину, при въезде в уездный центр он велел гнать телегу на сельхоззавод. Отец хорошо знал директора этого завода, у которого всё лицо было покрыто оспинами. Соскочив с телеги, отец сказал: «Приятель, ты снова ленишься, почему о тебе не пишут газеты, а твой завод не показывают по телевидению?» Директор с обидой ответил: «Почему это я ленюсь? Я тружусь как ломовая лошадь, я валюсь с ног от усталости». Отец небрежно обронил: «Если ты не ленишься, дай взглянуть на твои успехи». От волнения у директора покраснело лицо, он пробормотал: «Конечно, у нас есть успехи. Конечно, я тебе всё покажу. Думаешь, мне нечего показать?» С этими словами он потащил нас на склад и показал нам новёхонькие трактора. Директор с довольным видом заявил: «Ну как, разве это не успех? В провинциальной газете вышла похвальная статья в наш адрес, весь мир о нас знает, почему же ты не знаешь ничего?» Отец покивал головой и не спеша произнёс: «Кто говорит, что я ничего не знаю? Разумеется, я всё знаю. Как раз поэтому я и пришёл к тебе, приятель». Директор понял, что его провели, и запросил пощады. Отец ответил, что он-то директора пожалеет, но вот в его деревне никто директора не пожалеет, и потребовал три трактора, ни одним больше. Директор стал жаловаться, что у него план, что если он отдаст тракторы, то плана не выполнит и уездные власти снимут его с должности. Отец жёстко заявил: «Мне нет дела до твоего плана, мне нет дела, снимут тебя или нет. Я просто говорю тебе, что ты богатей. Раз ты богатей, то я тебя свергну и поделю твои земли. Если не тебя, то кого же мне свергать?» Директор со смехом сказал: «Ну ты даёшь! Ладно, я согласен, дам я тебе три трактора, только надо немного подождать». Отец с улыбкой ответил: «Отлично, я буду ждать сколько угодно. Поселюсь у тебя дома, когда дашь мне тракторы, тогда и уйду. Я люблю хорошо поесть, привык, чтоб на стол каждый раз подавали по четыре холодных закуски и четыре горячих блюда. Тебя это не затруднит, приятель?»

Мы не стали селиться дома у директора, в тот же день мы забрали с собой три трактора.

Оставив службу, отец стал разводить уток вовсе не из желания покончить с бедностью. Он работал на земле, разводил уток, но лишь малая толика его урожая поступала в наш семейный котёл. Отец частенько посылал овощи и яйца в детский сад неподалёку. Порой, когда мимо его поля проходили совершенно незнакомые люди, отец останавливал их и щедро наполнял их корзины или карманы. Когда он так делал, то был похож на ребёнка. Позже я всё время считал, что отец превратил сад в поле, тем самым заявив о начале новой для себя жизни. Отец не мог жить в глуши, он не хотел, чтобы его позабыли. Он постоянно жил в страхе быть покинутым.

В том году над утками неожиданно нависла угроза эпидемии. Первыми признаки заболевания появились у красивой рябой уточки. Сперва она стала постоянно клевать носом, потом же каждое утро оставалась лежать одна в загоне, отказываясь выходить. Уток как подменили. Раньше они весело резвились и играли, теперь же сидели в загоне, насупленные, печальные, их глаза были полны слёз. Мать сказала, что у них чума. Ещё мать сказала, что надо поскорее их перебить. Отец пошёл точить нож.

Отец вонзил острый нож для резки овощей в землю во дворе рядом с цементными ступенями и велел нам с младшим братом ловить уток. Отец резал уток так, как я раньше никогда не видел. Его способ был очень прост, каждую утку он убивал одним ударом ножа. Мы с братом кинулись ловить уток, которых затем вручали отцу. Отец брал утку, ножом прижимал её к цементному полу, наступал ногой ей на шею и одним ударом ножа отсекал ей голову. Утки ни о чём не подозревали. Их красивые головы отлетали в сторону, а выразительные глаза так и оставались открытыми. Округлые обезглавленные тельца с трудом поднимались на ноги и заплетающейся походкой устремлялись неведомо куда, блуждая в зарослях травы. Это было жуткое зрелище. Десятки живых уток за несколько минут лишились голов, которые раскатились по земле, словно диковинные плоды. Глаза уток так и остались открытыми. Лишившиеся головы утки, точно пьяные, бродили среди пышно цветущих лилий и гипсофил, словно искали что-то. Воздух наполнился резким сладковатым запахом, забрызганный розовой утиной кровью цементный пол был словно устлан опавшими лепестками цветов, которые почему-то не двигались вслед за дуновением ветра. Отец убил последнюю утку и выпрямился, разогнув своё большое богатырское тело. В руках у него был нож для резки овощей, с которого капала утиная кровь. Лезвие ножа напоминало зуб пилы. Отец стоял посреди двора, его волевое лицо было красным, цвета холодной красной меди. Прохладный осенний ветерок, прилетевший откуда-то издалека, разгуливал по саду. Налетая на отца, он отскакивал от его лица, издавая металлический стук, постанывая при этом, словно от боли. Мы с младшим братом стояли в сторонке, потрясённые этой жуткой сценой, и не могли выговорить ни слова.

Отец всегда держал в тайне, сколько человек он убил за свою жизнь. Он никогда не заговаривал об этом. С нами, его потомками, он отказывался упоминать о военном времени. Он не замечал военных фотографий и книг, которые мы любили рассматривать. Только один раз отец заговорил о смерти, и то из-за сына своей младшей сестры. Этот мальчик, наш двоюродный брат, был очень смышлёный. По окончании школы он стал работать в школьной канцелярии, потом возглавил деревенскую канцелярию. Если бы его не посадили в тюрьму за взяточничество, он вполне мог бы сделать большую карьеру. Отец очень любил нашего двоюродного брата. Когда отец узнал, что племянника приговорили к трём годам лишения свободы, он горевал так, что не спал ночи напролёт. Тогда, забыв о приличиях, отец сказал: «Мы, из рода Дэнов, много людей убили, это нам возмездие за наши грехи».