Чтение онлайн

А. БУШЕН

В течение многих лет я намеревался написать эти воспоминания, но опасался, что мне не удастся воссоздать надлежащим образом все наиболее интересные события моей долгой жизни — как радостные, так и печальные, ничего не приукрашивая, а так, как это было на самом деле и, главное, без малейшей претензии на литературность. С этой целью я расставался в разное время с театральными сценами и жил в невозмутимой ясности духовной жизни, стремясь к возможности опубликовать этот скромный труд ко дню моего шестидесятилетия.

Прошу читателя принять во внимание, что пишущий все это никогда не пользовался благом посещать школу, хотя бы даже начальные классы. Тем немногим, что он знает, он обязан самостоятельным занятиям и чтению, которые он любил и которым старался, посвящать время в продолжение всей своей жизни.

Рождение и родители. Я назван Руффо по имени собаки — таково было желание моего отца... Воспоминания детства. Из Пизы в Рим. Чтобы помочь семье... Я и мой брат, я и мама. Строгое наказание. Рабочий в мастерской отца. Ссора с отцом. Принимаю решение уйти из дома

Я родился в Пизе 9 июня 1877 года в семье ремесленника. Мой отец, Оресте Титта, был мастером по ковке железа. Среднего роста, но очень сильный и ловкий, с открытым лбом, потемневшим от жара в кузнице, с курчавой черной шевелюрой, он был по внешности похож на античного римлянина. Обычно его называли по фамилии: мастро Титта. В своей среде он был человеком известным и уважаемым. И хотя он получил весьма скромное образование, изъяснялся он довольно красноречиво и даже изысканно, что контрастировало с его наружностью. Иногда голос его звучал с нежностью почти женственной и говорил он с большим достоинством. Иногда же, наоборот, отец становился как будто другим человеком и говорил тогда настолько грубо и резко, что его боялись. Я сам с раннего детства испытывал к нему скорее чувство робости, нежели любовь.

Мать моя, красивая женщина с правильными чертами лица, с огромными светло-зелеными глазами, с кожей бледной до прозрачности, отличалась необыкновенной чуткостью. Чистота души ее была почти младенческой, а нравственное чувство не знало компромиссов. Со своей детской наблюдательностью — может быть, слишком рано развившейся — я находил несоответствие между нею и отцом и невольно удивлялся тому, что она вышла за него замуж. Семья наша состояла в то время из моего брата Этторе (он был старше меня на 2 года) и из двух сестер — Фоски и Неллы. Впоследствии родились еще Сеттима и Велиа.

Первый в моей семье, кого назвали именем Руффо, был охотничий пес; вторым был певец, и это — я; третий — доктор экономических наук, и это — мой сын; четвертый... — известен одному богу. Мой отец смолоду любил охоту и в праздничные дни отправлялся с компанией приятелей охотиться в заповедник вблизи Торре дель Лаго. Однажды ему подарили двух великолепных щенков, которым компания придумала имена. Один был назван Пелличионе; другой — Руффо. Мой отец уступил первого приятелю, второго же стал растить сам. Обе со-/ баки росли и развивались отлично, особенно Руффо, отличавшийся исключительными качествами. Он был очень красив, весь черный, лишь кое-где слегка забрызганный белыми пятнами; у него были длиннейшие уши и глаза почти по-человечески выразительные. Отец привязался к нему как к близкому другу.

К несчастью, бедный Руффо стал жертвой рокового промаха одного из охотников. Однажды во время охоты он был ранен неудачным выстрелом в голову и после недели страданий умер. Эта потеря несказанно огорчила отца. Он никак не мог успокоиться.

Моя мать была в то время беременна мною, и, когда я родился, отец захотел назвать меня именем своего верного погибшего пса. Несмотря на горячий протест матери, находившей это решение нелепым и обидным, воля отца победила. Я был назван Руффо и только второе имя мое было Кафиеро. Но мама с самого рождения звала меня Кафиеро, так что до известного возраста я был уверен, что это и есть мое имя. Когда я вырос и вступил в жизнь, меня стали звать Руффо Титта.

Имя собаки принесло мне удачу. Но позже, когда я начал приобретать некоторую известность, мне показалось, что перестановка имени и фамилии звучит лучше. Поставив имя вместо фамилии, я стал и остался навсегда не Руффо Титта, а Титта Руффо. Впоследствии, когда родился мой сын, я решил — с согласия жены — назвать его так же. Надеюсь, что и он захочет продолжать эту традицию и даст мне таким образом радость — если потомство не прекратится,— перейти в бессмертие.

Мой отец работал в Пизе в качестве управляющего мастерской, принадлежавшей литейному заводу немецкого торгового дома Ведерлунгер на пиацца Сант-Антонио. Однако он все время стремился покинуть Пизу и переселиться в город, больший и по размерам и по значению. Он мечтал открыть там собственную мастерскую, чтобы полностью осуществить свои намерения и показать, на что он способен. Потому что — утверждаю это с полной ответственностью — он был, действительно, настолько талантливым, особенно в работах по ковке железа, что некоторые его изделия как в Италии, так и в других странах считаются произведениями, имеющими большую художественную ценность. И если со временем мне удалось преуспеть в этом благородном искусстве и я сам сделал кое-какие красивые вещи, то этим я! всецело обязан урокам отца и его примеру.

О моей жизни в Пизе или, другими словами, о моем раннем детстве я сохранил мало воспоминаний. Впрочем, вот случай, который, как мне кажется, стоит упоминания. Он относится к тому времени, когда мне было около шести лет и связан с девчуркой по имени Джеммина.

Мы жили на людной улице городского предместья под названием виа Каррайя, во втором этаже убогого, мрачного дома, называемого в нашем квартале «Домина». Голоса, раздававшиеся на лестницах этого дома, звучали так громко, что казались преувеличенными посредством усилителя. При той впечатлительности, которой отличалась моя детская натура, мне всегда казалось в этом нечто дьявольское, чудился как бы голос знаменитого «буки», грозы шалунов. Однажды, когда я сидел под большим столом, а мама выглядывала в окно, мне без всякого к тому повода вздумалось хныкать, чем я и занялся с самым нудным упорством. Мама время от времени приказывала мне замолчать, но я только усиливал хныканье, до тех пор пока мама, проявлявшая по отношению ко мне большое терпение не взяла меня на руки и не посадила с собой у окна. Увидев на улице перед лавкой торговки фруктами корзины, наполненные вишнями — первыми в этом сезоне, и зная мое пристрастие к этим плодам, мама сказала: «Погляди, какие прекрасные вишни! Если будешь умницей и перестанешь плакать, я куплю тебе их много-много». Тотчас же, точно голос мой выключился при помощи электрической кнопки, я перестал ныть. И в то время, как я жадно всматривался в корзины, покрасневшие от обилия находившихся в них вишен, я увидел Джеммину.

Это была красивая светловолосая девчурка, к которой я чувствовал большую симпатию, лучшая подруга моих детских игр. На мне в этот день был в первый раз надет сшитый мамой голубой передничек с белыми полосками и двумя прилаженными спереди большими карманами. Страстно желая показаться Джеммине в новом наряде, я попросил маму отпустить меня вниз поиграть с девочкой. Получив разрешение, я стремглав сбежал по лестнице и в мгновение ока очутился на улице. Но, к моему величайшему огорчению, Джеммины там уже не оказалось. Тогда я перешел на другую сторону улицы и остановился перед корзинами с вишнями. В меня точно вселился злой бес. Торговка фруктами находилась в лавке и не могла меня видеть. Я поднял глаза к окну, из которого только что выглядывала мама и, поскольку жалюзи были закрыты, я вообразил, что она в глубине комнаты занята по хозяйству. |

В один миг я наполнил вишнями один карман в переднике, затем другой, после чего снова перешел на другую сторону улицы и прокрался в дом. Я начал угощаться, спрятавшись за дверью, затем, продолжая есть, стал не торопясь подниматься по лестнице. Вдруг какой-то мужчина с последнего этажа заорал грубым, раскатистым голосом: «Лаудомиааа!». Я содрогнулся от ужаса. Мне показалось, что я слышу самого Людоеда, который хочет меня догнать и поведать всем о моем преступлении. Совесть уже начала мучить меня. Я перестал есть вишни и поспешил вернуться домой. Дверь была еще открыта. Я вбежал на цыпочках, думая спрятаться в маминой комнате. Едва я успел притаиться за бельевым шкафом, как вдруг передо мной выросла мама. Глаза ее метали молнии — она все видела из-за спущенных жалюзи. Голосом дрожащим и прерывающимся она спросила, что я прячу в карманах. Я почувствовал, что погиб. Не зная, что сказать, чтобы как-нибудь оправдаться, я сразу же придумал, что торговка подарила мне вишни. Мама, еще более рассерженная моей ложью, перебила меня и попыталась вытащить мои руки из карманов. Но это ей не удалось, потому, что я с такой силой зажал в кулаках остатки вишен, что превратил их в кашу. На переднике выступили красные пятна, и тяжелые капли, точно кровью, окрасили пол. Тогда мама схватила меня за руку и стащила по лестнице, как игрушку. Я со второго этажа выкатился на улицу, почти не коснувшись земли. Получив от торговки фруктами, у которой она, волнуясь, спросила, дарила ли она мне вишни, отрицательный ответ, мама, глядя мне в глаза, преподала мне такой урок, так меня наказала, что мне никогда в жизни этого не забыть, даже если бы я прожил тысячу лет. Вспоминаю, что через несколько дней после этого случая у меня все еще болели наиболее нежные части моего тела и руки мои распухли и онемели. Мне кажется — это был первый и последний раз, что моя мать меня отколотила.

Не могу описать состояния моей души в последующие дни. Я ничего не ел. Если бы мать не приходила за мной в те часы, когда садились к столу, я бы умер от голода — так стыдно мне было смотреть ей в глаза и появляться на людях. Брату и сестре было запрещено общаться со мной. Я больше не выходил из дома и проводил все время, сидя скорчившись за шкафом, где мама застигла меня с крадеными вишнями в кармане. Мне казалось, что все знают о моем проступке, и я боялся, что на меня будут показывать пальцем как на вора. Я на глазах чахнул с каждым днем. Наконец мама, серьезно обеспокоенная моим состоянием, решила меня простить. В один прекрасный день она зашла за шкаф, взяла меня на руки и ласково спросила: «Больше не будешь?» Я почти потерял сознание. Мне казалось, что если она будет и дальше отстраняться от меня, я умру. Я схватил ее за шею, как утопающий хватается за соломинку и, тихо плача, просил у нее прощения. Она взволновалась еще сильнее, чем я, и приласкала меня так, что я почувствовал себя возрожденным к жизни. После этого случая мне никогда, ни под каким видом не приходила в голову мысль присвоить себе чужое.