Парадиз
Шрифт:
Зарайская неожиданно выпрямилась. Щелкнули каблуки.
— Все. Пойдем работать — порадуем шефа.
Шефа радовали до девяти вечера.
Пока девочки не одурели от смеха и бесконечных повторений одного и того же. Под конец все безнадежно запутались, слова и сценки слиплись в какое-то маловразумительное месиво.
Казалось, одна Зарайская продолжала держать все в голове, четко зная что и зачем делает. И, провожая девочек, она непререкаемым тоном огласила: кому в какой день оставаться на вечернюю репетицию.
Никто и не подумал возражать.
Выходили поздно. Когда офис погрузился в вязкую полудрему. Свет на этажах был уже выключен. Одинокая подсветка тускло и как-то безнадежно отражалась в мутно-темных стеклах перегородок.
Шаги задержавшегося Дебольского гулко до неприличия отдавались в пустом коридоре. Темнота наводила ощущение какой-то потусторонности. Лишала привычности очертания офиса. А Дебольского — очертаний собственного существования.
Внизу — в центральном холле — по лестнице спускалась Лёля Зарайская. Каблуки ее отщелкивали по лестнице тихо отдающийся в пустоте речитатив: цок-цок-цок-цок…
На ходу она надевала полупальто-полупиджак, и полы его одна за другой взметывались, когда она протягивала руки в рукава. Сумка на плече билась о бедро.
Сзади со спины он видел, как задвигались остро отставленные в стороны локти, когда она застегивала пуговицы. И каблуки застучали быстрее и громче, когда лестницу перетянул вдоль удлиненный переход.
Цок-цок — цок-цок-цок — цок-цок…
Дебольский ускорил шаг. В голове его загудела пустота. Мысли заволокло томительными нервным возбуждением. Он понял, что ускоряется и ускоряется. По коридору, по лестнице и где-то на середине ее — на длинном переходе — уже почти бежит.
Пятью быстрыми шагами проскочил он темный мраморный холл. И пять шагов гулким эхом отдались под потолком и какофонически слились с шумом крови в ушах.
Он выскочил на улицу и застыл на месте, оглушенный шумом дождя.
Зарайская стояла прямо перед ним. Тоже испугавшись холодной мороси, она, встряхивая волосами, поправляла воротник. Тонкие пальцы нервным ласкающим движением пробежались по лацканам — сумка качнулась на плече
— Тебя подвезти? — глухо, едва сдерживая рвущееся судорожное дыхание, спросил он.
И заиндевел.
Она повернулась, и взгляд ее полупрозрачных туманных глаз тяжелым грузом осел на Дебольском.
Дождь чаще и настойчивее застучал по крыше козырька, по ступеням лестницы.
Цок-цок-цок…
Первый дождь этой весной. Бьющий по еще не растаявшим грязным, опутанным пористой чернотой сугробам. И блестящему мокрому асфальту.
— Зачем тебе это? — тихим хриплым голосом спросила она, и губы шевелились с какой-то беспощадной отчетливостью.
Он не знал что сказать и потому молчал.
Зарайская не спускала с него тяжелого, мрачного взгляда, в глубине которого Дебольский вдруг ощутил странное чувство — оно окатило его с ног до головы, — и это было что-то плохое, неприятное.
— Езжай домой, — холодно и отчужденно проговорила она. — У тебя очень милая жена.
Губы ее сложились в тонкую неприязненную полоску. Брови будто насупились.
Но все это заняло долю секунды. Почти мгновенно лицо Зарайской снова очистилось, и она рассмеялась звонким, лучезарным смехом:
— Да не смотри ты на меня так испуганно. — Глаза цвета дождя заблестели. — Не видела я твою жену. Я за тобой не слежу. Просто, — она поправила сползающую сумку и бросила через плечо короткий взгляд. У подъезда — Дебольский не заметил его сразу — стоял премиальный гендиректорский внедорожник. Который обычно парковался в закрытом боксе только для членов дирекции, — у таких, как ты, всегда очень милые жены. Ты типичный, — закончила Зарайская. Подняла воротник пальто и на прощание легко мазнула ладонью по его локтю: — До завтра, Сашка.
Речитатив легких шагов застучал по лестнице. Брызги стоявшей на ступенях воды, растревоженные легкой поступью, окатывали ее короткие сапоги. Лёля опускала голову, прячась от струй дождя, белые волосы быстро намокали и темнели. Одной рукой она сжимала у горла края распахивающегося ворота, другой придерживала сползающую сумку.
Навстречу ей открылась передняя дверь внедорожника. И из нее вышел не шофер, а сам Корнеев. Крупный, импозантный и очень немолодой. Грузной и поспешной походкой, поднимая брызги, сделал два шага, чтобы самому распахнуть перед ней заднюю дверь. Седые волосы его вымокли, плечи дорогой куртки-дубленки потемнели от влаги.
На мгновение маленькая рука Зарайской прижалась к тяжелой, с выступающими венами ладони генерального директора. Он поддержал, помогая той забраться в высокий кузов машины. Напоследок мелькнула куртка, юбка и пряди намокших волос.
Корнеев закрыл за ней дверцу машины, сел на переднее пассажирское, и внедорожник, высветив мощными фарами пустую парковку с сиротливо мокнущей под дождем «Тойотой», глухо зарычав двигателем, вырулил с территории.
20
У него была очень милая жена.
Встречаться они начали на пятом курсе. Хотя до того четыре года проучились в одной группе, вовсе друг друга не замечая.
Нет, Сашка, конечно, поглядывал на красивую Наташу Филимонову. Со вкусом одетая, привлекательная, с томными глазами и большой грудью — она была приметной. Может, даже самой красивой на потоке — это дело вкуса. Но он все никак не решался подойти.
Вероятно, потому, что та была даже слишком красивой. Когда у девчонки такая внешность, у нее соответствующие запросы. Сама Наташа знаков ему не подавала. А Сашка Дебольский — тоже избалованный вниманием — любил, чтобы все получалось наверняка. Без особых усилий.
На факультете маркетинга девчонок было много, парней в разы меньше. И Сашке — высокому, фигуристому, с бойко подвешенным языком — было где развернуться.
Тем более что таких симпатичных парней на потоке училось всего двое: он да Толик Смирницкий. Но тот как начал на первом курсе встречаться с Янкой из соседней группы, так и прообжимался с ней два года. А на третьем уже спал на парах, потому что та залетела — пришлось жениться, — и дома орал ребенок. Правда, к пятому курсу они все равно разбежались, и Толик освободился.