Чтение онлайн

И почему-то интуитивно Дебольский почувствовал, что Корнеев сейчас готов на все. Ей достаточно позвать.

— А зачем? — тихим, чуть скрипучим голосом спросила Лёля, глядя ему в глаза. — И если ты хочешь спросить о вчерашней ночи — я была с человеком. Но не с ним.

— И Корнеев не возражает?

Ее губы тронула улыбка:

— Он прожил с женой тридцать шесть лет. Из них двадцать он с ней не спал. И она молчала и ничего не спрашивала. А теперь, — по лицу ее пробежала усмешка, как показалось Дебольскому, злая и одновременно сочувствующая, — он хочет все поменять. Пока еще может поднять свой член. И взять молодую и красивую. Например, меня. — Глаза ее потемнели. Совсем как воды, сопровождавшие его молодость: свинцовые воды Финского залива.

— Ты категорична, — почему-то поежился Дебольский, хотя речь шла не о нем.

Но она только повела плечами в теплом коротком пиджаке.

— Тогда зачем ты с ним?

— А я, — и на этом длинном, томительном «я» она задержалась, губы ее приоткрылись, и Дебольскому явственно почудился вкус ее рта, влажная острота языка: — Я — самое сладкое, что он пробовал в своей пустой жизни. — Губы сжались, разом отобрав и это нестерпимое, тянущее чувство. Глаза ее стали холодными. И, как обычно, веселыми. — Только это не любовь, Саша. Он меня не любит.

Она развернулась — юбка блеснула искрой перед его глазами — и летящей походкой направилась к стеклянным автоматам в углу: кола, фанта, печенье, кофе. Весь тот мусор, который обычно покупают вечно худеющие девочки-кадровички.

А Дебольского посетила странная мысль. Что если приход Зарайской в фирму и был подачкой, то скорее ее Корнееву. А не наоборот.

В стеклянной витрине на фоне «Сникерсов» и крекеров «Тук» отразился острый профиль Зарайской. Губы. Бледные, неживо гладкие щеки. Длинные белые волосы. И острые плечи кургузого пиджака.

Которые подергивались, когда она принялась поспешно, с какой-то алчной торопливостью, рыться в сумке. Будто ей вдруг стало невмоготу от нетерпения.

— Тяжелая ночь, — рассмеялась она и, отсчитав несколько монет, принялась одну за другой проталкивать в черное нутро автомата. Дебольский заметил, что ее худые, нервные пальцы подрагивают, играют едва уловимым тремором.

Автомат проглотил свое, задумался — зажужжал, — и в зияющую пасть с грохотом провалилась бутылка минералки. В ладони Зарайской как-то неожиданно появился блистер с таблетками, и дрожащие пальцы принялись с нервной поспешностью выламывать из фольги белые, лаково блестящие сферы обезболивающего. Одну, две, три. Четыре.

— Голова болит, — Зарайская мазнула по нему взглядом, подернутым хмарью. И Дебольский вдруг почувствовал острое возбуждение. Именно то сексуальное возбуждение, которое охватывает при мысли о чужом совокуплении. При мгновенно простреливающей фантазии, которую невозможно перехватить, удержать или подавить: где она была в эту ночь, с кем, как, в каких позах?

Зарайская подхватила бутылку минералки, сжимая в кулаке таблетки, резким движением провернула колпачок. И, запрокинув голову — оголив шею, — горстью всыпала таблетки в приоткрытый рот. Подхватывая последнюю, мазнув бледными губами по ладони. Жадно обхватила горлышко бутылки, сглотнула раз, другой. И по уголку рта, по шее, облизывая кожу, стремительно потекла переливающаяся на свету капля.

Дебольский поймал ее взглядом и почувствовал, как изнутри поднимается серая, мрачная алчность.

— Так как прошел корпоратив? — неожиданно спросила Зарайская. Выдергивая его из размышлений. С такой спокойной веселостью, будто и не было секунду назад этого жадного тремора.

Взяв бутылку кончиками пальцев, дав ей на мгновение заблудиться в дурманяще пахнущих духами складках юбки, ступила на широкую лестницу фойе.

И легко, почти вприпрыжку, побежала на второй этаж.

— Боишься, что упустила что-то интересное? — мстительно бросил Дебольский в спину.

Она, замерев на переходе, зависнув на мыске на верхней ступени, в ломкой неустойчивости обернулась, и на губах ее заиграла усмешка:

— А я упустила? — глаза ее лукаво блестели.

И Дебольскому почудилась в этом блеске насмешка. В этот момент он почти захотел, чтобы все не прошло так мучительно штатно и прилично. Чтобы концерт, который готовила Зарайская, вызвал раздражение у начальства. Чтобы случилось хоть что-то, что можно было вывести за рамки обыденности.

И одновременно снова подумал о том: чем и с кем вчера занималась сама Лёля Зарайская, у которой сегодня болит голова? И ощутил какую-то злую зависть неудовлетворенности.

— Ничего особенного, пили, — сказал он не без едкого намека на то, что тщательно подготовленная программа была, как и ожидалось, никому не нужна. И почти переступая через себя, вынуждаясь, добавил: — У тебя получилась хорошая программа.

И поймал себя на мысли: давай, соври. Ей сейчас полагалось сказать, что работали все. И он. Если женщина хочет обратить на себя внимание мужчины, она в этом случае соврет. «Сделает лестно».

Зарайская же звонко рассмеялась.

Ступая по коридору второго этажа. И ее острые каблуки отбивали неровный речитатив.

Клац — клац-клац — клац…

— И что, сильно пили? — спросила она, неловко, с зажатой между пальцами бутылкой минералки, открывая офисную дверь.

Дебольский почувствовал острую, надсадную досаду. Изнутри поднялось желчное раздражение. И он громко бросил:

— А ты как думаешь? — входя следом.

В кабинете ранним утром еще стояла благостная тишина. Антон-сан уже, видимо, загруженный работой, раскладывал по стопкам какие-то, ему одному ведомые и нужные, документы, Волков — от дальнего своего стола — с трепетным волнением смотрел на вошедшую Зарайскую. Вчерашний корпоратив прошел для него почти скучно, наверное, он тоже жаждал увидеть Зарайскую в черном, полупрозрачном платье, охватившем колени, томно и сладостно обтянувшем ее остро ломкую, состоящую из переливчатых углов фигуру. Беззащитно большим вырезом оголившим белую кожу ее груди и смутную падь подмышек.

Жанночка что-то озабоченно разбирала на столе Зарайской. А Ванька Попов после вчерашнего уже корпел с документами: из-за монитора со стыдливой конфузливостью торчала только его лысая макушка.

— Даже наши повеселились, — с каким-то неожиданным сарказмом бросил Дебольский, одновременно кинув на стол наплечную сумку. И от того, насколько громко и вызывающе прозвучал его голос, почувствовал, как еще сильнее вскипело сардоническое веселье. — У нас такие люди вчера напились, никогда бы не подумал! А вот тоже не устояли перед искушением. Ванька, — и безжалостно сделал выпад туда — на задний стол за стеллаж, — нестоячий был. Чуть дебош не устроил, еле увезли.

Дурачок Волков рассмеялся.

Вроде ничего такого уж не прозвучало. И все правда. А неловкость повисла в воздухе, Антон-сан и Жанночка подняли и тут же опустили головы. Потому что так не принято — некрасиво. Среди коллег.

Ванька Попов был свой — с ним проработали много лет. Но если он раньше и насмешничал над робким лысым очкастым Поповым, то беззлобно, а главное, за глаза. Никто не хотел унижать Ваньку. К чему?

Безобидного, безответного Ваньку.

Но сейчас перед глазами Дебольского вдруг встала белая, покрытая потом лысина и сбившиеся дужки, сползшие на лоб и щеку. То, как нелепо пьяный Попов размахивал руками. И ничего не мог выговорить.