Чтение онлайн

Копы проводили нас до больницы. В регистратуре кого только не было. Алкоголики, наркоманы, больные с маниакально-депрессивным психозом, жертвы кислотных катастроф. Старики и старухи, которым некуда больше податься. Спасаются здесь от послеполуденного зноя.

Новый Орлеан по природе своей — болото. Ядовитые испарения поднимаются от грязных лужиц вонючей воды, окружающих город по периметру. Из-за сильной влажности воздуха вся отрава скапливается у поверхности земли. Гниющие растения испускают пары углекислого газа. Центр города весь пронизан токами электричества, на электричестве ездят трамваи, развозя затхлые души, запертые в телах, отравленных жирной и острой пищей, плохой экологией и дурной наследственностью. Подземные и надземные кабели образуют силовой щит, не дающий негативной энергии вытекать за пределы его изначальной полярности. Новый Орлеан. Рассадник болезней, вирусов, безумия и тяги к саморазрушению.

Я не могла наглядеться на Барта. Таким красивым он не был еще никогда. Руки в наручниках — за спиной, грязные босые ноги, джинсы низко на бедрах, голая грудь. Он расхаживал по вестибюлю и общался с другими потенциальными психами, одержимыми желанием либо стрельнуть сигаретку, либо пополнить запасы лекарств; многие утверждали, что они здесь не лечатся, а просто пришли проведать друзей.

Я заполнила все необходимые бланки в регистратуре. Барт был уверен, что я тоже вписываюсь в психушку. Может, и стоило. Потом нас проводили в приемный покой. Там Барта усадили в древнее инвалидное кресло, которое скрипело и дребезжало при каждом движении. Усадили и привязали. Воздух в приемной был спертым и душным. Пахло кислым дыханием и застарелым потом. Народу было — не протолкнуться. Периодически кто-нибудь разражался долгим припадком бессвязной бредятины. Истерический смех сменялся крокодиловыми слезами. Сбивчивые монологи, почти шекспировские — по накалу страсти. Наплывы неуютной тишины. Лицевые тики. Вульгарные жесты. Непристойная брань.

Я поняла, что надо его выцеплять отсюда. Но когда ты уже оказался в приемной, чтобы выйти наружу, обязательно нужен пропуск — иначе вооруженный охранник за стальной дверью даже не станет с тобой разговаривать. Нас пригласили в кабинет к врачу. Врач был похож на рептилию — весь как будто покрытый чешуей, такой же дерганный и надломленный, как и его пациенты. Он извинился. Сказал, что диагноз он сможет поставить только в понедельник. То есть, через два дня. Сейчас его смена закончилась, и у него просто нет времени, чтобы заняться нами. Пусть пока Барт полежит у них, отдохнет.

Я запаниковала.

Бросилась к двери, закрыла ее на ключ. Чтобы никто не вошел в кабинет, и чтобы доктор не вышел. Попросила его меня выслушать. Я ошиблась. То, что я приняла за безумие, невменяемость, шизофрению — это просто истощение. Упадок сил. Недоедание. Аллергическая реакция. Стресс. Я объяснила врачу, что Барт рос без отца, и что его с детства мучили кошмары — и во сне, и наяву. Его мать подрабатывала ночным сторожем на кладбище, так что ему через ночь приходилось оставаться совсем одному в квартире. Вот отсюда и начались все страхи. Ему слышались призрачные голоса, мерещились странные огоньки. Ему казалось, что кто-то стучится в окно. Он боялся, что мама уже не придет — бросит его насовсем. И вот теперь, когда Барт приехал совсем один в незнакомый город, он слегка растерялся, и на него снова обрушились эти страшные воспоминания из детства. Этот парализующий страх, что его бросили навсегда, что он совсем никому не нужен. Плюс к тому, ненависть к отцу, которого у него не было; и ко всем своим новым «папам», которых мама периодически приводила домой. Плюс к тому, бунт против всяких авторитетов. Тем более, что в последнее время он столько всего пережил. Лучший друг выгнал его из дома. Несколько дней он почти ничего не ел. И старался не спать, потому что боялся, что на него нападут во сне. Ему нужно всего лишь как следует отдохнуть. Нормально поесть. Прийти в себя. Я пообещала, что если мне разрешат забрать Барта домой, я позабочусь о том, чтобы все у него было в порядке. Ну, пожалуйста. Под мою ответственность. Доктор слишком устал, чтобы спорить — тем более что меня, вообще, переспорить трудно, — и пусть с неохотой, но все-таки отпустил Барта со мной. Мы бросились к выходу. Бред сумасшедшего.

Годы, растраченные на злобные обвинения, горькие упреки, близорукие монологи. Потом — инфернальная тишина. Густой, кислый воздух висит, как петля — непристойно болтающаяся петля. Здравый смысл тонет в приливах крови. Потом — смещение. Полые формы. Вихрь засасывает, поглощает. Когда я в таком состоянии, со мной разговаривать бесполезно.

Раз за разом, каждый раз — с новым мужчиной, я зависаю в бесконечных пустых разговорах, практикуюсь в искусстве ходить кругами. Наверное, из-за своей упрямой неспособности признать что-то кроме самого разоблачающего. Самого уличающего. Мужикам, как правило, не нужны откровения. А я могу все признать, ВСЕ. Кроме того, что я в чем-то была не права. Или в чем-то была виновата. Я знаю, что я была не права во многом. Но я никогда этого не признаю. Никогда. И я не помню, чтобы хоть раз я себя ЧУВСТВОВАЛА виноватой. Такого не было НИКОГДА. Хотя я знаю, что я виновата. Почти во всем.

Я ни разу не проиграла в споре. А если бы проиграла, то никогда бы в этом не призналась.

Меня называли припадочной, социопаткой, безбашенной идиоткой, психбольной, сумасшедшей, ненормальной, безумной, бессердечной, сукой, пиздой и блядью, бесстыжей сукой, шизофреничкой, маньячкой… злой, холодной, расчетливой, инопланетным роботом. «Мои» люди: те, кто меня любил, или говорил, что любит, или думал, что любит. Хотя, скорее всего, они меня даже не знали. Меня НАСТОЯЩУЮ. Они знали лишь то, что я позволяла им знать. И не более того.

Я была искренней и открытой, любящей, чуткой, отзывчивой, щедрой и великодушной, всегда готовой поддержать человека, отдать ему всю себя. То есть, когда я не была сумасшедшей шизофреничкой, социопаткой и бессердечной пиздой, наделенной невероятной способностью постоянно меняться. В любое время. В любых обстоятельствах. При любом раскладе.

Я так хорошо научилась делить на отсеки всю свою жизнь, во всех ее проявлениях, что даже сама иногда упускала из виду большие куски себя. Провалы в памяти — как черные дыры, где исчезали целые периоды, целые годы. Как будто их и вовсе не существовало. Как будто я вообще не жила — до этой самой минуты. Жизнь и смерть — как взвесь в душном воздухе, в этих четырех стенах, что окружают меня сейчас. Время исчезло, а вместе с ним стерлись и все последние тридцать лет. Я могу вспомнить обратный поток истории, но не свою жизнь.

Настроение у меня может измениться буквально за долю секунды: вдох — выдох. И это новое настроение может длиться мгновение, а может — и годы. Бывают дни, когда каждая новая фраза, каждое слово и каждый слог звучат как отдельная песня с нестройной мелодией и рваной гармонией. В такие дни одно-единственное слово может вызывать цепную реакцию, и начинается долгий горячечный разговор, непримиримое столкновение с соперником или партнером, с давним любовником или с кем-то почти незнакомым, с которым вы просто собрались потрахаться, и каждый видит во мне что-то свое, у каждого есть свое собственное представление обо мне.

Очень часто в ту долю секунды, когда у меня меняется настроение, я навсегда теряют интерес к пассивной жертве, которая спровоцировала появление этой другой, совершенно несопоставимой личности. Разумеется, больше всего меня привлекают мужики, которые сами страдают от критических адреналиновых перегрузок, химического дисбаланса, частых смен настроения; которые тоже заражены маниакальной неспособностью к постоянству. Эта игра — как танец двух боксеров, ведущих бой с тенью. Отчаянный бой. Каждый пытается пережить самого себя, в его многочисленных трещинах и изломах, и при этом еще — победить и сломить непреклонного и беспощадного оппонента, который плюется в ответ точно таким же почти смертоносным ядом такой же расшатанной и отравленной психики.

Вампиризм, от которого я всегда рьяно открещивалась, даже когда меня тыкали носом в обглоданные остатки моей последней добычи, еще подрагивающей в предсмертной агонии.

Меня стало пугать мое собственное либидо. Мои ненасытные аппетиты, извращенные желания, постоянный зуд — зверь, всегда бьющийся в двери. Вечные поиски безымянных, безликих незнакомцев. В надежде найти того — одного, десятерых, сотню, — кто сумеет унять этот гложущий голод, утолить эту невыносимую жажду. Того, на ком изнурительный поиск — еще и еще — наконец, прекратится.

Я была сексуальной хищницей, с одной только потребностью — в пище. Я охотилась, чтобы насытиться. Чтобы найти, наконец, кого-то, кого угодно, кто даст мне именно то, что мне нужно. Вечный, неутолимый голод. Истреблять, поглощать, обладать — отбирать у них то, что напоминало мне в них себя. Негасимое свечение, крошечная точечка на радаре — мертвая звезда, призрак которой будет вечно отбрасывать тень. Я тщетно искала себя, с готовностью исчезая в других.

Никто за тебя не заполнит твою внутреннюю пустоту. Только ты сам. Но понимаем мы это только тогда, когда, неразборчивые и жадные, забьем под завязку ненужным, бессмысленным хламом все отверстия, все дырки, все бреши. Конченые люди. Отбросы. Человеческий мусор. А голод по-прежнему гложет тебя изнутри, и особенно, если предмет вожделений представляется смутно, навеки неуловимый. Голод не утолит ничто. В сексе, в еде, в наркоте. И ты скармливаешь ему в невозможных количествах бесполезную стимуляцию, информацию, тривиальные фразы, случайные связи, бессвязные факты и образы. И бесчисленные поебки, о которых ты забываешь уже назавтра.