Паракало, или Восемь дней на Афоне
Шрифт:
— Этот у них за архимандрита, — определил Алексей Иванович. «У них» — имелись в виду коты, которые только что крутились под ногами в изобилии, а тут куда-то попрятались.
Скоро появился Серафим, ласково взял на руки «архимандрита», и так мы их и сфотографировали. Потом вышли московские изографы и мы покинули Кутлумуш.
Встречу с профессиональными иконописцами Алексей Иванович воспринял, разумеется, как знак Божий, ибо он как раз в это время занимался историей чудотворной иконы Божией Матери, именуемой «Хлыновская», а одна из нитей исследования вела как раз в Троице-Сергиеву лавру. У него завязался полезный разговор с одним из изографов, я шёл с послушником за Серафимом и вторым иеромонахом. Так парами мы поднимались по узким, вымощенным камнем улочкам Карей.
Интересная у нас получилась процессия: впереди монах в греческом обличии — чёрный высокий клобук [72] на голове (наверное, по правилам у всех клобуки высотой одинаковые, но на Серафиме он казался боярской шапкой, причём абсолютно чёрного цвета) задавал тон его фигуре, продолжением клобука была такая же чёрная борода, от плеч фигура помалу расширялась, но всё равно это был единый чёрный столп. Стержень. Ничем не хочу обидеть наших монахов, но они отличались от Серафима (и не в лучшую сторону, и не в худшую, просто отличались), клобуки у них, по сравнению с серафимовским, казались заношенными арестантскими шапочками и цвет их, как и ряс, был, скорее, пыльный, чем тёмный, нельзя сказать, что их лица украшали бороды, так, некое русоволосое прикрытие, которое всё равно не могло утаить круглости и румяности ликов. Они были бойки, отзывчивы, говорили быстро и с обычной московской уверенностью, которая казалась сейчас далёкой, но такой приятной и милой. Ну, в общем, если Серафим предстоял таким столпом, то лавровцы были как три шишкинских беззаботных мишки. Причём мишки-то были нам как раз роднее и по-земному ближе. И мы ещё — два недоразумения с рюкзаками за плечами, хотя я и был во всём чёрном, но рядом с Серафимом моё чёрное одеяние походило на игру. В общем, составилась приятная группа, мы были вместе, нам было очень хорошо, и так жаль, что через какое-то время мы неминуемо расстанемся. Но не распадёмся! По крайней мере, для меня всегда будет и Серафим, и эти добрые иконописцы из Троице-Сергиевой лавры, и наша прогулка по Карей.
72
Автор, скорее всего, ошибся: у греческих монахов скуфья (повседневный головной убор православных духовных лиц), действительно, выше, круглее и твёрже, чем мягкие скуфьи в России, и напоминает высокий клобук, состоящий из камилавки и чёрного покрывала, прикреплённого к камилавке и заканчивающегося тремя длинными концами, спускающимися по плечам и спине до пояса. Но вряд ли монах находился в обыденной обстановке в столь торжественном виде.
А Серафим поднялся на площадку меж прижимающихся домиков и указал: смотрите. И мы увидели, замолчали и разом в едином чувстве начали креститься. Перед нами во всей красе возвышалась Гора Афон.
Величественная громадина почти правильной треугольной формы уходила в безукоризненно голубое небо. Мелькнуло в голове, что это и есть престол Божий. Но тут же постарался отогнать образ, за которым пряталось что-то языческое, но не думать о Боге и Его величии, глядя на Гору, было нельзя. Это и язычники прекрасно понимали. И понимают.
Как подняться на эту вершину? Пока только радоваться и благодарить, что дано видеть этот зримый след присутствия Божия в мире.
Когда первые минуты восторга, трепета и смятения прошли, заметил любопытную деталь: я знал, что до Горы километров двадцать, но казалось, что я чётко вижу все тропки, трещины, валуны, словно смотрел на Гору в сильный морской бинокль. И так захотелось пойти по этим тропкам…
Дальше мы шли за Серафимом в молчании, то и дело оглядываясь на Гору. А Серафим остановился возле одной из дверей, выходивших на улочку, и позвонил в колокольчик. Тут только я обратил внимание, что дом из серого камня устремлением ввысь и более нарядным фасадом напоминает, скорее, часовню.
— Это сербский скит [73] , - пояснил Серафим и позвонил ещё раз. — Здесь живёт всего один монах [74] .
Дверь отворилась, и на пороге показался улыбающийся дедушка, который обрадовался нам так, как радуются деревенские старики приехавшим навестить из города чадам.
Дедушке уже много лет, но он лёгкий, подвижный, говорливый, ряса на нём уже не воспринимается одеждой священника, а скорее неким родом домашнего халата. И вообще всё в облике единственного насельника сербского скита было таким домашним и уютным, что казалось, мы в самом деле давно знакомы.
73
В нач. XIII в. это была келья, основанная Саввой Сербским, одним из основателей православия в Сербии.
74
Его зовут отец Симеон.
Мы прошли небольшую горницу, где стоял деревянный стол и лавки человек на десять, заканчивалась горница красивой мозаикой и входом в небольшой, но высокий храм. Монах зажёг свечи, мы, уже зная традицию, приложились к иконам, в том числе и на царских вратах и иконостасе, потом расположились в стасидиях, а монах, словно действительно только нас и ждал, запел акафист святому Савве.
Как он пел! Негромкий, но такой душевный голос его слегка прерывался и спотыкался, но сколько любви, нежности и страдания было в нём! Вся боль и слава Сербии, её прошлое и последние испытания слышались в этом голосе. Настолько всё звучало проникновенно и близко… Это не было ещё наше бескрайнее и протяжное пение, здесь слышалось, как перекатывался голос по горам, как затихал в лесах, как тёк полноводным Дунаем, но и не было в нём восточного украшательства, которое услаждает в пении греков. Мы едва не плакали, а когда монах закончил, некоторое время молчали, а потом монахи Троице-Сергиевской лавры грянули Похвалу Богородице, которая после пения старца показалась бравурным маршем, но вышло здорово. Серб, в отличие от нас, чувств скрывать не стал и слезу пустил. Он снова повёл нас в горницу и подвёл к большим иконам Саввы и Симеона [75] . Открыл стеклянные дверцы, и мы приложились к мощам святых.
75
Свт. Савва (память 25 января), в миру Растко, родился в 1169 г. Был младшим сыном жупана Сербии Стефана Немани. В 17 лет под впечатлением от общения с русским монахом с Афона Растко тайно бежал в Пантелеймонов монастырь на Афоне, где вскоре принял постриг с именем Савва. Выбор сына очень расстроил родителей, но впоследствии, в 1196 г., они сами приняли монашество, отец с именем Симеон, а мать с именем Анастасия, и позже, в XIII в., были канонизированы. На Афоне Савва с отцом в 1199 г. обновили Хилендарский монастырь, где Савва был посвящен в диакона и затем во пресвитера. Для нового монастыря Савва написал Устав (Типик) по образцу Устава монастыря Богородицы Евергетидской в Константинополе.
Вскоре после смерти отца (1200) братья Саввы обратились к нему с просьбой перенести мощи отца на родину. В 1207 г. Савва с мощами отца вернулся в Сербию в монастырь Студеница и стал его настоятелем в сане архимандрита.
Потом старец усадил нас за стол и буквально через минуту появился с подносом, на котором стояло не только традиционное афонское угощение, но и графинчик. Да и рюмки размерами уже отличались большим радушием и пониманием славянской души.
Когда серб произносил тост, несколько раз мелькнуло знакомое «Путин». Серафим пояснил:
— Этому скиту очень помог во время недавнего визита Путин, вот он и предлагает тост за Россию.
Эх, это после того, как мы молчали, пока натовцы утюжили наших братьев…
— За Россию и Сербию вместе, — сказал кто-то из москвичей.
Это был уже второй тост. А один из наших запел что-то бодрое-народное. Старец в такт умилительно качал головой, а когда песня кончилась, удивился, что рюмки пусты. Ну, так… Я всё-таки отдал свою порцию Алексею Ивановичу, после чего тот шепнул:
— Надо ему тоже боярышника подарить.
Сколько же он набрал его? А я чем хуже? Тоже решил подарить сербу одну из бутылок водки — больно уж тут хорошо всё пришлось по душе. Как раз монах отлучился, мы подтащили рюкзаки, а монах уже появился с кофе — когда он всё успевал?! Подкараулив, когда монах пошёл обратно в коридорчик, где, судя по всему, у него была келейка и кухонька, мы вручили наши подарки.
Я ещё подумал: вот дикари, дарят-то обычно самое дорогое, выходит, что у нас в миру самое дорогое — водка. Вот наши ценности!
А когда мы уходили, старец вынес нам большие закатанные в пластик иконы Божией Матери Млекопитательницы [76] и ещё с десяток маленьких иконок. Вот что дарить-то надо! Господи, помоги всем братьям-сербам.
И тут я вспомнил, что мне передавали посылку для сербов. Сказано было: сербам. Конечно, подразумевался Хиландарь, но Бог знает, попадём ли мы туда, тем более наверняка связь с Хиландарем у этого скита есть, и я оставил пакет одинокому сербскому монаху. Рюкзак мой совсем перестал весить: бутылка водки да тапочки — вот и все грехи за плечами.
76
По преданию Хиландарского монастыря, ранее икона «Млекопитательница» находилась в Палестине, в лавре Святого Саввы Освященного под Иерусалимом. Великий основатель лавры Савва Освященный перед своим исходом из жизни временной пророчески говорил братьям, что со временем посетит его лавру царственный паломник из Сербии, также именем Савва, которому должна быть дарована в благословение икона Богородицы «Млекопитательница».
Святой Савва Освященный с миром отошёл ко Господу в VI в., в царствование Юстиниана Великого. Более шести столетий с той поры пронеслось над лаврой. Икона «Млекопитательница» стояла на своём месте, ожидая исполнения святого пророчества.
Наконец в XIII в. явился в Палестину св. Савва, архиеп. Сербский. Ему передано было пророческое завещание Саввы Освященного, и вместе с чудотворной иконой Божией Матери, именуемой «Млекопитательницей». лавра благословила его и иконою «Троеручица».
На обратном пути из Палестины в Сербию св. Савва посетил основанный им на Афоне монастырь Хиландар (кстати сказать, в Старом Русике, в первой древней русской обители, Савва и был пострижен в монахи). Архиеп. Савве было в радость оставить на Святой Горе дар Святой Земли — икону Пресвятой Богородицы «Млекопитательница».
Серафиму пора возвращаться на послушание. Он повёл нас к площади Карей, откуда развозят паломников по Афону. Когда проходили мимо большой стройки, на которую обратили внимание вчера, гуляя с Саньками (кажется, так давно это было!), Серафим рассказал, что это идёт реставрация главного собора Карей [77] .
— А к «Достойно есть» [78] можно попасть? — спросил один из московских монахов и, спохватившись, что Серафим не слышит, потянул того за рукав и жестами стал показывать, что хотел бы войти внутрь.
77
Протатский храм является древнейшим христианским храмом Святой Горы. Святой император Константин Великий в 335 г. воздвиг здесь храм в честь Успения, но он был сожжён Юлианом Отступником в 362 г., а потом восстановлен в меньших размерах. В нём некоторое время покоились мощи прп. Петра, первого пустынножителя Афона (t 734, память 12 июня). После того, как в 880 г. с Афонского перешейка перевели в Карею «кафедру старцев» — место собрания всех святогорских монахов, храм сделался «протатским», то есть храмом Прота.
Нынешнее здание было построено в 962–964 гг. Снаружи оно продолговатое, как базилика, а внутри имеет форму креста. Это единственный соборный храм на Афоне без купола, с простым двускатным деревянным потолком, с которого свисает множество паникадил и большой круглый хорос из жёлтой меди, сияющие, как солнце. Стены покрыты дивными фресками мастера Македонской школы Эммануила Панселиноса (ок. 1300). Иконостас древний, каменный, низкий; в нём помещён (как местная икона) Деисис художника Критской школы Феофана (сер. XVI в.). В наружной галерее храма, около северного входа, стоит низкий кирпичный памятник, покрытый мраморной плитой, на которой стоит неугасимая лампада.
В алтаре находится святыня Карей — чудотворная икона Божией Матери «Достойно есть».
78
См. коммент. 37.
Серафим чуть улыбнулся — он понял желание.
— Посмотрим, — а мне послышалось: куда нам…
За Серафимом мы прошли под строительными лесами, и вдруг открылась старинная выморенная до черноты каменная кладка. И если в Кутлумуше время пропадало, то эти камни словно говорили: да, время существует, и мы этому свидетели.
В стене показалась небольшая невзрачная на вид железная полукруглая дверь, на которой висел замок.
Серафим развёл руками и ещё раз улыбнулся.
«Куда нам… — снова подумал я. — После бутылочки раки…»