Паракало, или Восемь дней на Афоне
Шрифт:
Мы как раз вовремя подошли к главному собору, монахи и миряне стекались к нему, как всё живое тянется к восходящему солнцу.
С солнцем, правда, сравнение неудачное — солнце-то как раз садилось. Тени уже были длинны, и только золотые купола огненно отражали последние лучи.
Мы входим в притвор и встаём подле завесы. Начинаются часы. Молитвы, радостный звон кадильницы, завеса раскрывается — и мы входим в главную часть храма. Собор высок, просторен. Идёт вечерня, читают Псалтырь. Мы проходим и прикладываемся к иконам, в том числе и на царских вратах. Потом встаём в уголок и молимся.
Как хороша всё-таки греческая служба! В самом деле забываешь, что на земле находишься. Так ведь и не на земле сейчас, храм — это и есть частичка неба.
Дабы утишить задетые патриотические чувства, замечу: я не сказал, что греческая служба лучше нашей. Категории «лучше — хуже» здесь вообще неуместны. Всё равно, как спрашивать ребёнка: кого ты больше любишь — маму или папу? Я просто сказал, что хороша. И вспоминая её сейчас, повторю: хороша! Полтора часа пролетели, как миг. И тысяча лет у Него как час, и час у Него как тысяча лет [144] .
144
«Одно то не должно быть сокрыто от вас, возлюбленные, что у Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Пет. 3:8).
На середину храма вынесли большие столы, и из алтаря стали выносить ковчежцы. Мы рты пооткрывали: на длинных, метров в десять, столах плотно стояли мощи святых, длани, главы… И мы потихоньку подходили, прикладывались…
Я отошёл от мощей в смешанном состоянии: тут была и раздавленность, словно от упавшего камня [145] , и ощущение силы, к которой прикоснулся и которая входит в тебя. Но как вместить, как удержать хотя бы частичку?
— А вы что за поясками не идёте? — спросил отец Борис и помахал небольшим пакетиком.
145
«Но Он, взглянув на них, сказал: что значит сие написанное: "камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла"? Всякий, кто упадет на тот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» (Лк. 20:17–18).
Не понял. Неужели служба уже закончилась?! К нам подошёл монах.
— Русия? — и показал в сторону правого клироса: — Туда, туда идите.
У правого клироса уже стояло пятеро соотечественников (я подумал, что наши и правда выделяются — по жизнелюбивым лицам и пренебрежению к одежде). Мы дополнили их число. Подошёл молодой монах и на приличном русском, но с мягким южно-славянским акцентом начал рассказывать про монастырь.
Я всё никак не мог поверить, что служба закончилась, и то и дело отвлекался на уносимые ковчежцы с мощами. А больше всего смотрел на небольшие полиэтиленовые пакетики в руках соотечественников. Такой же пакетик с Богородичным пояском был у отца Бориса. Чувство могущей вот-вот случиться ужасной несправедливости всё более поглощало меня. И когда монах сказал, что сейчас мы перейдём к одной из самых почитаемых здесь икон, я поймал его за рукав и сказал как есть:
— Нам поясков не дали…
Монах удивился, потом махнул рукой:
— Идите к выходу, я сейчас подойду. Сколько вас? — монах окинул группу и ушёл в алтарь.
Соотечественники послушно двинулись к выходу, но я застыл возле правого клироса, рядом остался Алексей Иванович.
Монах вышел и посмотрел на нас.
— А вы что?
— Нам пояски бы… от Богородицы…
— Вот, — и он протянул по пакетику Алексею Ивановичу и мне и спросил: — А где остальные?
— Как велено, пошли к выходу.
— Ну, вот вам, — он дал нам ещё по одному пакетику. — Один остался. Возьмите, — и монах протянул пакетик мне. — Идёмте.
Я держал в руках три небольших полиэтиленовых пакетика, в которых лежали три пояска Богородицы.
— Идёмте же!
— Пошли, — потянул меня Алексей Иванович.
Признаюсь, я плохо слушал нашего доброго монаха. Впрочем, всё — и рассказы про царицу, которой сказано было, что на Святой Горе не место женщинам [146] , и про икону, которая предсказала нападение разбойников и тем уберегла обитель [147] (мы молились, прикладывались), потом пошли в дом, где произошло чудо с маслом [148] (тоже прикладывались к иконе и там нам дали маслица) — всё было, как в тумане. Может, это оттого, что я не особо люблю музеи и экскурсии, когда ты должен слушать то, что можно найти в справочниках, а не то, о чём нигде не написано. А скорее всего, от того, что в руках я держал три Богородичных пояска. При этом я влюблёнными глазами смотрел на старательно рассказывающего историю Ватопеда монаха, старался стать поближе и задавал вопросы, хотя ничего толком не соображал, но помнил, что лекция тогда считается удачной, когда слушатели эти вопросы задают. Вот и я старался подфартить монаху и, кажется, порядком надоел не только ему, но и соотечественникам, которые стали подозревать во мне обмирщвлённого интеллигента.
146
Предание об иконе Божией Матери «Елеуса» («Живоприятна»). В 382 или 422 г. Плакидия, дочь Феодосия Великого, желая видеть брата своего Аркадия, царствовавшего тогда в Константинополе, отправилась из Рима морем в Константинополь, причём намеревалась на этом пути поклониться чудотворной иконе Божией Матери, находящейся в Ватопедском монастыре, сооружённом её отцом, императором Феодосием Великим. Она повелела кормчему пристать к Афонской Горе. Ватопедские иноки вышли к ней навстречу с почестями. Узнав о её желании поклониться чудотворной иконе, они испугались, потому что видели в этом нарушение устава Афонской Горы, запрещающего вход в неё женскому полу. Не смея противиться воле сестры своего императора, они решились вместе с ней идти в монастырь. Плакидия, сохраняя глубокое смирение, не последовала за иноками большими средними вратами в собор, а хотела войти меньшими, северными, но, едва приблизилась ко вратам, как услышала пришедший свыше глас: «Стой! Не ходи далее, иначе будешь строго наказана». Плакидия ужаснулась и, осознав свою вину пала на землю, проливала слёзы в раскаянии и просила у Богородицы прощения. Тут узнала она, что несколько женщин, дерзнувших нарушить этот устав, были наказаны внезапной смертью. В благодарность за полученное прощение она приказала соорудить церковь Св. Димитрия, а на том месте, где услышала голос, поставить икону Божией Матери, и притом завещала, чтобы пред ней возжигалась неугасимая лампада, что и доныне неизменно соблюдается
147
Предание об иконе Божие Матери «Парамифия» («Отрада и Утешение»). В январе 807 г. алжирский пират по имени Вардухан, обосновавшийся на о-ве Милос, на пятнадцати пиратских кораблях совершал набеги и опустошал острова Эгейского моря, побережья Фракии и Малой Азии. В тот месяц он решил напасть и на Святую Гору. Он подготовил 10 кораблей, взял с собой около 200 пиратов и отправился к Ватопеяскому монастырю. На рассвете 21 января разбойники пришвартовались в монастырской бухте, выстроились в боевом порядке и, затаившись, стали ждать утреннего открытия монастырских ворот.
Монахи, закончив утреню, расходились по своим кельям для краткого отдыха. В церкви остался один игумен, который продолжал молиться. Внезапно старец услышал исходящий от иконы Пресвятой Богородицы глас: «Не открывайте сегодня ворот. Подымитесь на стены и прогоните пиратов». Удивлённый услышанным, старец взглянул на икону Богородицы и оказалось, что лица Богородицы и Божественного Младенца чудесным образом ожили. Маленький Иисус простёр руку, прикрывая ею рот Своей Пресвятой Матери, и, обратив к Ней Свое лицо, сказал: «Нет, Мама, не говори этого! Оставь их, пусть они будут наказаны по заслугам!» Однако Богородица взяла руку Божественного Младенца, повернула лицо немного вправо и снова сказала: «Не открывайте сегодня монастырских ворог!» Потрясённый игумен созвал братию и рассказал монахам обо всём увиденном и услышанном. Те со страхом убедились, что священные лица на иконе Богоматери изменили своё положение и выражение. После этого, поблагодарив Пресвятую Богородицу за Ее спасительный Промысл, иноки поднялись на стены. Тем временем пираты с лестницами и топорами уже готовились к штурму монастыря. Игумен, стоя на бойнице, позволил им сначала приблизиться, а затем, возвышая Честный Крест, дал сигнал к отражению атаки. В одночасье десять пиратов пали замертво, многие были ранены, а остальные бежали и затем уплыли прочь. Растроганные монахи спустились в храм и ещё раз от всего сердца поблагодарили Богородицу. С тех пор икона, сохраняемая и ныне в Ватопедском монастыре, стала называться «Парамифия» (т. е. «Отрада и Утешение») и до сих пор остаётся видоизменённой как напоминание об удивительном происшествии. В память чудесного избавления монастыря от разграбления пред иконой «Отрада» была возжжена неугасимая лампада, а также зажигается большая свеча. В приделе, где находится икона, издавна совершается пострижение всех поступающих в число братии обители и ежедневно поётся молебен Божией Матери.
148
«Элеовритисса» («Елеоточивая») — чудотворная икона Пресвятой Богородицы прославилась и получила своё название по следующему случаю. Однажды в Ватопедской обители случился недостаток масла — оставался всего один сосуд, и дохиар (заведующий хозяйством) не стал давать братии масла. Но игумен, твёрдо надеясь на помощь Пресвятой Богородицы, приказал ему елей выдавать. Однажды, войдя в дохиарную (кладовую), он подумал, что масло кончилось. Но что же оказалось? Сосуд был наполнен маслом до краев, так что оно переливалось через край горлышка. Тогда все прославили и возблагодарили Царицу Небесную.
Но вот они три — три! — пояска-то!
Нас всех спасла необходимость идти на ужин. За трапезой я стал приходить в себя, то бишь возвращаться на землю. А когда в конце сделал добрый глоток вина, вернулась способность изъясняться на человеческом языке, и я, обратившись к Алексею Ивановичу, торжественно изрёк:
— Ты понял: три пояска!
Алексей Иванович смотрел на меня снисходительно, как старший брат на младшего, сделавшего первое жизненно важное открытие, давно уже, впрочем, известное человечеству.
И я понял, что он понимает меня.
— Между прочим, — склонился ко мне Алексей Иванович, — мы сегодня ничего такого не вкушали.
Я улыбнулся.
— Вино-то за скоромное не считается?
— Вино — заслуженное.
Когда мы вышли из трапезной, вечерний сумрак пробрался по улицам и площадям монастыря, как пробирается холод по рукавам осеннего пальто.
— Ну, теперь-то нас должны оставить ночевать, — сыто произнёс Алексей Иванович.
А я и забыл, что мы ещё нигде не ночуем.
— А мне всё равно, — отозвался отец Борис — беспечное восприятие мира и жизнерадостность, кажется, никогда не покидают его.
И я был с ним солидарен — так хорошо было.
Мы отправились за вещами и обрели их там, где и оставили. Монах, возвращая нам диамонитирионы, проворчал что-то, видимо, о том, что пускает нас вопреки всяким правилам и только по величайшему снисхождению. Так ведь в рай иначе и не попадают. Он записал нас и направил в архондарик.
Архондарик… Нет, то, к чему мы подошли, нельзя именовать таким архаичным легковесным, как старая деревянная дача на шести сотках, словом. Если Иверон мог гордиться входной дверью, снятой с ремонтируемого министерства, то в Ватопеде, видимо, была как раз та новая дверь, которую собирались на министерство поставить, но пожертвовали ватопедской гостинице. Да и фасад высоченного здания вызывал уважение и даже некоторую робость…
Что же с нами было, когда мы, грязные путники, из вечерних сумерек шагнули в блистающий вестибюль?! Огромная люстра заменила солнце, белоснежный мрамор стен отражал свет и умножал его, а золочёные канделябры добавляли тысячи искорок. По периметру почтительно выстроились фикусы и пальмы, меж ними приглашали отдохнуть диванчики. Да мы не то что присесть, мы сумки-то не знали куда поставить — не на этот же блистающий мраморный пол? — так и держали в руках.
Подошёл метрдотель, то есть высокий монах с аккуратной бородой и в величественном клобуке, и показал направление в сторону мраморной же лестницы (вот лестница в Ивероне была погубернатестее). Мы так поняли, что нам на самый верхний, пятый этаж.
— Здесь должен быть лифт, — сказал Алексей Иванович.
— Откуда ты знаешь?
— Так Володя говорил… когда посуду мыли…
Лифт и правда был, весь инкрустированный и бесшумный. Нет, к этому великолепию нельзя прикасаться. Неумытыми руками.
— Я пешком пойду, — сказал я и покосился на следившего за нами метрдотеля. — Сломаем чего-нибудь ещё.
Что такое пять этажей в сравнении с семью часами прогулки по Афону! Это последняя тягота для таких грешников, как мы, перед распределением по обителям, которых в Ватопеде, судя по всему, много [149] . Конечно, есть те, которых селят на первых-вторых этажах, есть и такие, что на лифтах возносятся. Но наше дело — трудное.
149
«Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много» (Ин. 14:1–2).