Чтение онлайн

Из комнаты выходит Ассада Бенедикт, проходит мимо телевизора и идет в столовую. Амос Ашкенази все сидит и смотрит кино, напряженный и неподвижный, с твердым намерением не повторять свою ошибку и не сходить со своего бесценного пластикового стула. Ибрахим Ибрахим вот-вот обанкротится. Чернокожий актер пришел в ярость от какой-то ремарки расистского толка, которую отпустили в его адрес на очередном съезде художников комиксов, вытаскивает пистолет и начинает стрелять.

— Ты с ума сошел! — кричат его друзья.

— Да ладно, — смеется он. — В этой крошке — сплошь холостые [12] .

Я молчу.

Вы должны помнить, что те из нас, кто ведет себя постыдно, лишь укрепляет антисемитизм гоев и заставляет народы мира отвергать нас. Я призываю всех, кто едет за границу, вести себя достойно. Уважайте хозяев гостиниц и их собственность. Будьте вежливы. Каждый из вас — неофициальный посол нашей страны. Весь мир будет судить о нас сообразно вашему поведению.

Ужин. Я встаю и иду на кухню, открываю серые судки и говорю, чтобы они разложили еду по оранжевым пластиковым тарелкам, которые стоят на маленькой металлической тележке, и вкатываю тележку в холодную столовую. Я стою и смотрю, как они набрасываются на сегодняшние деликатесы. У нас чуть теплый куриный суп с лапшой, клейкое рагу из говядины с морковью и бобами, комковатое картофельное пюре и сухой бисквит. Мы сегодня едим из оранжевых тарелок, потому что у нас мясо. Больница государственная. Все должно быть кошерным. Поэтому у нас два набора тарелок. Оранжевые — для мясного, синие — для молочного.

Все уже почти доели. Ибрахим Ибрахим вытаскивает из кармана мешочек с жареными подсолнечными семечками, разрывает его и ставит на стол для всех. Все радуются этому неожиданному угощению, тянутся к мешочку, набирают горсти семечек и начинают грызть из зубами, выплевывая кожуру на тарелки. Ибрахим Ибрахим предлагает и мне. Чтобы не обидеть его, я из вежливости тоже беру несколько штук.

Ибрахим Ибрахима только что перевели к нам из военной тюрьмы, где он отбывал пожизненный срок за убийство.

— Возьми ещё, — предлагает он.

— Почему у тебя на мешочке написано «пожизненно»?

— «Пожизненное заключение». Охранники написали эти слова на всех моих вещах. Мне их мать прислала, и я получил их за день до того, как переехал сюда.

У Ибрахим Ибрахима круглое лицо, толстая шея, волосы на фалангах пальцев и дыра в ноге.

— Тебе здесь больше нравится?

— В тюрьме у меня были друзья.

— Ты можешь завести здесь новых.

— Там все мои друзья тоже были пожизненные. Прямо как я.

— Отсюда, вроде как, тоже в скором времени никто не уйдет.

Должен признаться, мне немножко некомфортно разговаривать с Ибрахим Ибрахимом. Он тут новенький, и мне надо бы задать ему несколько вопросов. Но как бы я ни старался вести себя профессионально и беспристрастно, тот факт, что он убил молодую девушку, слегка нервирует меня.

— Где ты родился?

— В Наблусе [13] . В Балате, если точнее. Был «каменным ребенком».

— Это как?

— Кидался камнями в солдат.

— И сколько тебе тогда было?

— Одиннадцать, может, двенадцать.

— И не ловили, ни разу?

— Да я всего один раз это делал. Да и то без особого желания.

— Почему?

— Я был подавлен. Всегда. Не видел в этом смысла. Ничто меня не радовало, даже кидаться камнями в солдат.

— Но ты называешь себя «каменным ребенком».

— Тебя так называют, даже если ты это сделаешь один раз в жизни. А меня ранили, и я автоматически стал героем.

— Ранили?

— Солдаты в меня стреляли.

— Когда тебе было одиннадцать лет?

— Ну, может, двенадцать.

— И что?

— Да ничего. Попали в голову.

— И ничего?

— Это была резиновая пуля.

— И?

— Резиновые пули причиняют боль, но не убивают. Если, конечно, не стрелять с близкого расстояния.

— И тебя увезли в больницу?

— Да, в Вифлеем, и, кстати, надолго. Ну это было нормально. Обо мне хорошо заботились, обращались со мной, как с храбрым воином. Я им все время говорил, что вовсе не хочу сражаться за Палестину, но им было все равно. Все равно ко мне приходили важные дядьки из штаб-квартиры Освободительного движения и говорили: это поступок, который имеет значение.

— А что мама сказала?

— Она на меня злилась. И точно не считала меня героем.

— Почему?

— Она-то не хотела, чтобы я бросал камни. Она хотела, чтобы я учил иврит. Она говорила: нам, как притесняемому меньшинству, надо знать язык угнетателя. Она хотела, чтобы я научился водить.

— Научился?

— Да, но экзамен не сдал.

— А это когда было?

— Через несколько лет. Мне уже было восемнадцать или девятнадцать. После того, как я вернулся из России.

— А ты ездил в Россию?

— Да, на лечение.

— От этого ранения?

— Ага. Сначала в Вифлеем, потом в Москву.

Я никак не могу взять в толк — Ибрахим Ибрахим сам-то понимает, что он говорит, или нет? Допустим, поездка в Россию была на самом деле. Тогда какое отношение имеет его теперешнее состояние к травме головы? Он говорит, что всегда был депрессивным, даже до этого выстрела в голову, так что я ничего не понимаю.

— А мать с тобой не ездила в Россию?

— Заплатили только за одного человека.

— То есть?

— За меня, за кого же еще?

— Нет. Я в смысле — кто оплатил поездку?

— А. Не знаю. Какой-то Палестинский фонд.

— Ты чувствовал, что тебе оказана честь?

— Да нет. Честь, которую мне оказали, означала, что я разочаровал маму. Что еще хуже, я снова огорчил её, когда меня подстрелили во второй раз.

— Снова резиновые пули?

— Нет, на сей раз они были настоящие. Но это не самое худшее.