Чтение онлайн

— Ничего, если я музыку включу?

— Да пожалуйста. Итак, чего же просит от нас Бог? Две простые вещи: очистить свою плоть и очистить свое сердце. И все. А почему? Потому что это твой долг. Ты выполняешь свой долг, Он выполняет Свой. Он прольет для тебя свой первый и последний дождь. Для него это не проблема. Ему принадлежат не только небеса, но и небо над ними, и еще земля и все на земле. Бог всех Богов, Властитель всех Властителей. Огромный, смелый, ужасный. Его не купишь, не подкупишь. Он любит вдов и сирот, чужестранцев и бродяг. Дает им пищу и одежду. И мы тоже должны. Мы всегда должны любить тех, кого притесняют. Должны. Когда-то и нас притесняли. В Египте. И во всем мире. Знаете об этом, да?

— Да.

— Вот я приведу пример.

— Давайте.

— Назовите страну. Любую.

— Израиль.

— Другую страну. Но мне не говорите.

— Угу.

— Загадали страну?

— Загадал страну.

— Зарубежную?

— Зарубежную.

— Хорошо. Ну а что делают в зарубежных странах?

— Не знаю. Что они делают?

— Я вам скажу. Сначала они сеют, верно?

— Верно.

— А потом?

— Потом жнут?

— Нет. Поливают.

— Есть смысл.

— Но как они это делают?

— Не знаю. И как?

— Пешком. Они выходят в поля, и поля огромные, и пешком орошают эти проклятые поля, как если бы это были не поля, а огороды. Видите, к чему я клоню?

— Ага.

— Вот именно. Вот в этом-то все и дело.

— Точно.

— Так почему же мы забыли?

— Мы уже почти в Тель-Авиве.

— Я быстро. Самое главное. Никаких проблем с гоями. Наше предназначение — унаследовать их земли, их предназначение — исчезнуть. Освободить пространство для тех, кому оно было обещано. Если мы ступили куда-то — это наше место. И все это знают. От Египта до Ливана, от Евфрата до Средиземного моря. Мы должны внушать им ужас, а не наоборот. Разве вы не согласны? Уверен, что вы согласитесь.

— Мы уже почти у Центрального штаба.

— Уже? Ну, расскажите о себе. Чем вы занимаетесь?

— Я? Я — писатель.

— Правда? И о чем вы пишете?

— Подумываю написать о реколоризаторе [33] .

— Плохая идея.

— Почему?

— Вам ни за что не поверят.

— Кто?

— Гои.

— Это почему?

— Уж поверьте мне. Я ездил в Америку в прошлом году. Встречался там с христианами, которые нас поддерживают. Хорошие они люди. Ну, вот мы выпили, стали рассказывать смешные истории. Я им рассказал про реколоризатор.

— И что?

— Не поверили, решили, что я лгу.

— Да это смешно. Все знают про реколоризатор.

— Только не в Америке. Они говорят, это технически невозможно. Решили, что я это придумал.

Я останавливаюсь на парковке возле центрального штаба. Без двадцати семь.

— Рафаэль Бен-Барух, из Ариэли. Спасибо, что подвезли.

— Очень приятно.

— Удачи вам с книгой. Пришлете мне экземпляр, как напечатаете, хорошо?

— Она на английском.

— На английском? Вся книга?

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я просто пишу её на английском.

— Вот видите, о чем я? Всё забыто.

— Я все равно пришлю вам, как напечатаю.

— Не стоит беспокоиться. Спасибо, что довезли.

Он выходит. Я бегу к кабинке охраны и отдаю свой гостевой пропуск. Постовой смотрит на меня секунду, словно пытается что-то вспомнить, потом отдает мое удостоверение. Я засовываю его в бумажник и забираюсь в машину. Шесть сорок пять. Быстро! «Фазз» закроется через пятнадцать минут. Налево по Арлозорова, потом опять налево по Блоха, мимо здания муниципалитета на Фришмана, на Мазарик-сквер. Тут на Заменхоф можно где-нибудь припарковаться. Вот так. Самое то. Без десяти семь. Славно. Десять минут — огромное количество времени, как говорят в армии.

И уж если вспомнить про реколоризатор, то вот кое-что абсолютно бессмысленное, зато грамматически верное: Ибрахим Ибрахимовы бесцветные зелёные мысли яростно спят.

Я подбегаю к магазину, но он закрыт. Я снова дергаю дверь. Закрыто.

— Они закрылись.

Я поворачиваюсь. Кто-то сидит на тротуаре, скрестив ноги по-индийски. Может, постарше меня, но совсем ненамного. Опирается спиной на витрину магазина. На тротуаре лежат блокнот и пачка сигарет с ментолом. У неё впалые щеки, большие глаза, короткие черные волосы, на голове коричневая шапочка, длинный черный шерстяной свитер длиной прямо до потрепанных ковбойских сапожек, коричневые вельветовые джинсы; худые ноги, худые руки, спичечные пальцы; пальцы держат ручку и сигарету.

— Без десяти семь, — говорю я.

— Знаю. Там нет пластинок.

— Серьёзно?

— Я сюда аж из Иерусалима приехала, — говорит она, — но, судя по всему, они закрылись. Совсем.

Я прикрываю стекло руками и наклоняюсь посмотреть внутрь. Стекло грязное, внутри темно и пусто. Ни пластинок, ни постеров на стенах, ни кассы — только пустые полки. Я оглядываюсь на неё. Она встаёт.

— И долго вы тут сидите?

— Часа два. Но тут все заброшено. Думаю, пора домой.

— Вы в Иерусалиме живете?

— Да.

— Я тоже.

— Да? А где?

— В Грик-Колони. Ну я переехал. Сейчас живу в Кирьят-Менахеме.

— А я — в Кирьят-Йовеле.

— Я там вырос. Какая улица?

— Гватемала.

— А я жил на Боливии. Подвезти вас?

— Было бы здорово. Спасибо.

И мы идём обратно на Заменхоф-стрит. Я устал. Движение опять медленное. Выберемся на шоссе — будет быстрее.

— Спасибо, что взяли меня с собой. Я — Молли. Молли Бэдж. Надеюсь, я вас не обременяю.

— Не обременяете, Молли Бэдж.

— Люди меня обычно боятся и не хотят подвозить.

— Почему?

— Потому что я так выгляжу.

— И что с этим не так?

— Людям не нравятся скелеты, им нравятся те, кто показывает, что готов сражаться за удовольствия.

Это напоминает мне о том, что я начисто забыл про Йеменскую кухню и про гамбургер. Невелика потеря. Поем дома. Опять идет дождь, но на шоссе довольно пусто, как я и думал, так что я еду быстро. Я ставлю кассету «Tools of the Trade».

— Это Carcass?

— А вы откуда знаете?

— Мне нравится Carcass, — отвечает она, — я ходила на них, когда они приезжали.

— На концерт?

— Да. А вы?

— Конечно, — отвечаю я, — я у них брал интервью для «Кэпитола».

— Правда?

— Я поездил с ними немного, — говорю я, — вроде играл на гитаре с Майклом Эмоттом, пока мы слушали King Diamond в автобусе.

— Класс, — говорит она. — Какая у вас любимая песня?