Чтение онлайн

Может, это нытье больных и забота моих родных и не напрасны? Возможно, мне не следует быть здесь. Я должен поехать в Кардифф, работать и получить степень по кельтским языкам. Перестать встречаться с Кармель, найти новую девушку. Найду себе хорошенькую рыженькую девушку из Уэльса. Её будут звать Бранвен или Глусис. У неё будут прелестные темно-серые глаза и замечательный акцент. Она будет мягкая, светлокожая, нежная и любящая. И еще она будет не замужем.

— Это — единственное проявление, — говорит Иммануэль Себастьян.

— Проявление чего? — мой взгляд фокусируется на капле слюны, которая, поблескивая, стекает у него по подбородку — Болезни или расстройства?

— И того и другого. И в случае умственного заболевания, и в случае личностного расстройства, — больной ведет себя так, что общество называет это странным поведением. Девиантным. В обоих случаях больной выходит за пределы нормы.

— Так в чем разница?

— Разница в том, что если у тебя умственное заболевание, то никто не винит тебя за твое поведение.

— А если личностное расстройство?

— Тогда ты в ответе за любое проявление необычного поведения. Считается, что ты хозяин своих симптомов.

Нравится мне, как Иммануэль Себастьян произносит это: «хозяин своих симптомов». Он произносит эти слова по-особенному низким голосом, будто приговор зачитывает, да так, что эти слова звучат как не от времени сего, пророчески и почти зловеще. Как в старых тяжелых мелодиях Black Sabbath. Я до сих пор слушаю их почти каждый день. Вот, кстати, и еще одна причина, по которой мама думает, что я в тупике. Хэви-метал — не то, чем будет интересоваться умный человек. Она ужасно гордится тем, что её хобби, хобби образованных людей, — требуют к себе больше сил: русский роман девятнадцатого века, классическая музыка, диализ. От тяжелого рока, говорит она, я тупею. Она была бы счастлива, если бы я уехал за границу продолжать учиться. Потому что в больнице (уверена моя мама) я тоже тупею. Не говоря о том, что это опасно. И бесцельно. Бросай свою работу — одного года в психбольнице должно хватить с избытком — и вперед в аспирантуру. Неважно куда, неважно на какую специальность, только напиши диссертацию. Только поторопись. Мне очень хотелось бы, чтобы ты стал профессором университета, пока я ещё жива.

Кармель, напротив, не верит в цели в долгосрочной перспективе. Дерзкие решения возбуждают её. Если в чем-то прослеживается логика, резон или нацеленность, — это не для неё. В жизни надо все тратить, говорит она. Трать — с пользой или без. Деньги, время, свои силы и ресурсы до последней капли. Как дети. Все по мелочам и никаких попыток копить или откладывать. В этом смысл жизни и квинтэссенция молодости. Только больные да старики заботятся о сохранении энергии.

Ладно, хватит про Кармель. Примерно через час принесут ужин, и больные уже волнуются.

— Господин! — кричит Ассада Бенедикт. — Я мертвая!

— Не кричи! — кричу я в ответ. — Не видишь, я тут разговариваю? И я не твой господин. Я сиделка.

— Сиделка? А сиделки… ну… не должны разве быть женщинами?

— А я сиделка-мужчина.

— И эти люди говорят, что именно я чокнутая.

Ну, кстати, я вполне понимаю, почему Ассада Бенедикт думает, что если сиделка — так обязательно женщина. На иврите, как и по-немецки, у нас нет особого слова для обозначения сиделки. Мы просто говорим слово сестра. Одно и то же слово. А сиделка-мужчина, соответственно, будет так же, как брат. А по-английски так нельзя. По-английски, в отличие от иврита, есть сиделка-женщина и сиделка-мужчина. Вот именно поэтому Абе Гольдмил за моей спиной называет меня Krankenschwester [5] , — думает, я его не слышу с поста сиделки, а если и слышу, то все равно не понимаю. Но про Абе Гольдмила я еще не говорил, так что потерпите. А пока мне надо позаботиться об Ассаде Бенедикт.

Я сбрасываю сообщение на пейджер доктору Химмельблау. Она приходит, вкалывает Ассаде Бенедикт дополнительную дозу галидола и велит ей ложиться спать.

— Ты чудовище, — говорят мне они.

— Тебе бы быть понастойчивее, — говорит доктор Химмельблау, — они бы ни за что не посмели так с тобой разговаривать.

Хорошо ей говорить. Она их лечит, а не я.

— А что насчет лечения? — Я снова поворачиваюсь к Иммануэлю Себастьяну.

— Одно и то же лечение, — говорит Иммануэль Себастьян. — Разница в том, что если у тебя умственное заболевание, то тебя заставляют пройти курс лечения.

— А если у тебя личностное расстройство?

— Тогда считается, что ты сам должен обратиться за лечением.

— За каким?

— Ну, терапия, по-моему. И какие-то лекарства.

— То есть, существует что-то что можно сделать с твоим НСВ?

— Наверное.

— А почему тебе не проконсультироваться у психиатра?

— А я не верю в психиатров.

— А во что ты веришь?

— Я же говорил. Ни во что.

— Ну должно же быть хоть что-то, во что ты веришь.

— Типа?

— Ну… Природа. Элвис. Оральный секс. Хоть что-то.

— Я раньше верил, что я — Мессия.

— Это когда?

— Много лет назад.

— А сейчас?

— А сейчас я это знаю.

— А почему ты уверен, что ты — Мессия?

— Мне сказал Бог.

— А я думал, ты в Него не веришь.

— А я и не верю. Но он сказал, что я — Избранный, а я не хотел спорить.

— Почему?

— А ты вот захотел бы спорить с Богом?

— Но ты же в Него не веришь.

— Это не повод злить Его.

— Ты меня начинаешь злить.

— Ты — Бог?

— Нет, конечно.

— Тогда я не против позлить тебя.

Э, нет. Я передумал. Мне не нравится Иммануэль Себастьян.

Время ужинать — все бросают свои дела и торопятся в маленькую столовую. Еду приносят из главной кухни в больших серых судках, и все что мне надо делать, — это следить за тем, как они разложат её по синим пластиковым тарелкам, накроют на стол и съедят. У нас сегодня переваренные макароны, консервированный тунец, творог, яйца вкрутую и водянистая манная каша. Едят они, как правило, чинно, но мне все равно надо быть рядом. На всякий случай.

Я стою в столовой и наблюдаю за тем, как они поглощают больничную еду в громадных количествах и в сосредоточенном молчании. Я слежу за тем, чтобы никто не порезался ножом, или не начал драться, или не проглотил язык. Они заканчивают, и назначаемые на каждый день дежурные идут мыть посуду. Я ухожу в телевизионную комнату, где уже смотрят кино Амос Ашкенази, Иммануэль Себастьян и Абе Гольдмил. Крестоносцы уже кончились, и на экране Майкл Кейн в роли плохого парня. Грабителя. Или медвежатника. Так или иначе, он там старый, он в депрессии, ему не везет, у него нет работы, но все равно он продолжает составлять всякие замысловатые планы легкой наживы, и все это в духе черного сарказма, столь характерного для старых, депрессивных британских негодяев, которых оставила удача и которые сидят без работы.

Из-за ужина я пропустил начало, но, насколько я понимаю, Джек Николсон — как раз тот, кто наконец-то нанял Майкла Кейна. Правда, я так и не понял, что они хотят сделать. В двух словах — они хотят пробраться на яхту к какому-то богачу срезать автогеном дверцу и украсть особенно крупный бриллиант.

Все было бы совсем просто, если бы не было этой неимоверно стервозной, занудной, загорелой дочерна женщины неопределенного возраста с начисто выбеленными перекисью волосами (подозреваю, это жена Джека Николсона), которая, судя по всему когда-то была красивой, но увядшая красота сделала её раздражительной, озлобленной, подозрительной и мстительной. Еще там есть парень лет восемнадцати, — кровь у него горяча, а сам он неугомонный и накачанный, — думаю, это сын или пасынок Николсона. Его роль заключается в том, чтобы попадать в переделки с законом да ходить без рубашки.