Чтение онлайн

– Смилуйся, господин офицер, пожалей меня, несчастную, дай разрешение! Поп Илия согласен, только сказал - спроси у начальника. Все ведь мы христиане, господин офицер!

Капитан смотрел на женщину в черной одежде, на узелок, поверх которого лежала новехонькая фуражка гимназиста, и молчал. Свеча, букетик сухих васильков, перевитый белым платком, плошка с угольками и дымящимся ладаном напомнили ему собственное детство, когда мать хотела взять его на такое же погребение, с той лишь разницей, что тогда хоронили его отца, пропавшего без вести. Но он убежал, испугался.

– Что за погребение?
– бесцветным голосом спросил капитан.

– Может, сын и был грешник, господин офицер… Но я его рожала и хочу все сделать, как положено… Ничего, что только одежда… Положу в отцовскую могилку, пусть лежат рядышком, - продолжала умолять Илинка.

Капитан был в смущении. Впервые у него просили позволения предать земле не тело человека, а только его одежду, и он не знал, как тут быть. Обернулся - его ждал начальник полиции.

– Вы слышали, господин Георгиев, с какой просьбой обращается мать одного убитого партизана?

Тот снял фуражку, поправил волосы и усмехнулся.

– Капитан, я бы не пожалел патрона и на эту старуху, если бы наши воскресли… Сегодня утром опять убили шестерых… Но будем милостивы!

– И дадим разрешение?

– Ни в коем случае!
– оборвал его начальник полиции.
– Кто поставил себя вне закона, тот отлучил себя и от церкви!

Капитан подошел к матери. Он был не согласен с приказанием начальства, но смолчал. Сапоги его слегка поскрипывали.

– Нельзя, бабушка!
– сказал он, помолчал и тихонько добавил: - На завтра объявлена облава… Поступай как знаешь.

– Эх, сынок, сынок…

Илинка заплакала и побрела за попом Илией.

Колокол ухал тяжело, протяжно, редко, удары наслаивались друг на друга, их подхватывал ветер, весенний ветер, что сгоняет снега и одевает деревья молодой листвой.

Антон слушал этот издавна знакомый колокольный звон, слушал, как разбегается по горам эхо, и вдруг ему показалось, что это вовсе не колокол, а грозовые раскаты.

Антон встал, приник к дверям сарая. По размякшим пятнам еще не стаявшего снега, по обнаженной, мертвенно-желтой траве шли двое мужчин. Вначале Антон уловил только голоса, затем начал различать слова. Но вот люди подошли ближе, и он узнал их.

– Как выпустили его из тюрьмы, он только о сыновьях и думал. Все к ним рвался.

– Да, какой был человек! Держался до последнего.

– Когда тетушка Илинка уходила, он спал, а вернулась - он уже холодный…

Они говорили и о другом, но Антон больше ничего не слышал, ничего не понимал.

А когда снова посмотрел через дверную щель, вдруг увидел мать. Он узнал ее по походке. Согбенная, она медленно шла за гробом, следом - соседки. Впереди процессии какой-то старик с крестом, за ним другой - с черной хоругвью и, наконец, отец Илия с кадилом в руке. И Антона пронзила страшная догадка: умер отец! Он отшатнулся от двери, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться вслед за траурным шествием… Как хотелось ему принять на себя хоть частичку семейного горя! Но его точно приковали к каменной стене. Потом по телу пробежал озноб, откуда-то из глубины поднялась горячая волна, и он рухнул на солому. Он плакал, и его слезы превращались в ледяные сосульки… Они все росли, множились… Антон выпрямился во весь рост и шел, ослепленный блеском этого ледяного сияния. Протянул руку к искрящимся хрусталикам, они раздвинулись, и над цветущей землей пронесся стоголосный звон. Этот звон пролетел над просторами, затрепетал в синеве неба, отозвался эхом далеко в горах… Потом снова зазвенели ледяные сосульки. Но теперь из холодного сияния появилась девушка. Она улыбалась, прекрасно и робко, а из замерзших слезинок вырастали цветы - диковинные, радостные и свежие. Антона ошеломило это видение. Девушка протянула к нему белые руки, приглашая в свой волшебный мир.

– Нет!… Не хочу!
– вскрикнул Антон и не узнал собственного голоса, прозвучавшего эхом тысяч и тысяч людских голосов.

Девушка обиженно всхлипнула и исчезла вместе с угасшим сиянием, а на белой земле остался темный и влажный след.

Антон открыл глаза. В сарае пахло соломой и плесенью, а сквозь дырявую крышу проглядывали пятна весеннего неба. Он снова подошел к двери, посмотрел через оскалившиеся щели, но вместо погребального шествия увидел деревенских ребятишек, которые ловко водили змея. И в этот миг Антону показалось, что мальчишки - дети той неземной девушки из сна, растаявшей у него на глазах. Или она сама обратилась в этих детей. И пока он с увлечением разглядывал то розового змея с роскошным хвостом, то босоногих оборванных ребятишек, неожиданно появилась Илинка. Сгибаясь под тяжестью корзины, она мелкими шажками шла к сараю, ничем не выдавая того, что она недавно пережила.

– Ты уже ждешь, сынок?

– Мама, я опять видел сон! Такой прекрасный! И девушку видел… красивую, стройную…

– Это потому, что ты уже здоров, сынок!

– Мама, отец… Я все видел.

– Это не он, сынок. Это свекровь тетки Здравки… А где твой отец, бог его знает, - врала Илинка, не поднимая на сына глаз.

– Ты не должна плакать!

– Я и не плачу, сынок! Слезы сами текут…

Когда умирает глава семьи, привычный мир раскалывается надвое. Половина семьи исчезает, а другая, как и раньше, продолжает излучать тепло и согревать души, покуда в холодеющих жилах еще бьется жизнь. Нескончаемой чередой перед глазами проходят воспоминания, вобравшие в себя все, что было пережито вместе - от первого дня до последних мгновений. И уже знаешь, как это страшно - остаться одному, наедине со своим прошлым.

«Илинка… Вот и все…» - сказал ей Тодор.

По движению губ она догадалась, о чем он хочет ее спросить, но боялась этого: дай бог, чтобы он жил и дальше, но, если ему надоест людская молва об убитом Антоне, он может вспылить, как было тогда в корчме: «Замолчите! Хватит врать! Мой сын жив! Жив, а не верите - могу привести его!»

Илинке было невыносимо больно от мысли, что Тодор сейчас уйдет навсегда, так и не узнав правды о младшем сыне. Но и открыться не решалась, и только когда поняла, что еще мгновение - и жизнь покинет Тодора, она наклонилась к нему и прошептала на ухо:

«Тодор, хозяин мой, муж мой, наш младший-то сын живой… Жив наш Ванчо…»

И тогда отец вернулся из небытия, в глазах его мелькнул свет, он впился взглядом в глаза жены и прошептал:

«Ну, и слава богу… Дождись внуков, Илинка…»

И затих. А ей почудилось: когда он глубоко вздохнул в последний раз, по лицу его пробежала надежда и благодарность за то, что она дала ему умереть победившим, удовлетворенным, вечным в вечности…

Антон знал, что мать скорбит по отцу, но пытается не показать виду, и он прощал ей этот невинный обман. Горе ее было огромным, но тревога о сыне - не меньше. Да разве Антон не скорбит вместе с матерью?… Но что же такое скорбь? Малодушие? Кто знает! Во всяком случае, это чувство выводит человека из равновесия, толкает на безрассудные поступки, превращает его в существо безвольное, неуверенное, зыбкое и потому - негодное для борьбы. Нет, он не имеет права поддаваться печали. Воля к жизни должна быть сильнее.

«Война - это не свадьба, сынок. А все люди смертны!» - сказал ему однажды отец.

Бессмертно наше дело, отец, думал Антон, только наше дело!…

Человек медленно двигался по полю, склонившись над сохой, которую тащили осел и корова. Увидав Илинку, остановился и быстро пошел ей навстречу.

– День добрый!

– Здравствуй! Каким ветром тебя сюда занесло?

– Путнику - дорога, Петре, хозяину - урожай!

– Да ты кто такая?

Илинка села на межу спиной к мягкому весеннему солнышку. Бай Петр закурил цигарку. Она сняла с головы потемневший от пота, залатанный платок, расправила его и не торопясь, словно священнодействуя, подпорола одну из заплаток. Петр смотрел то на ее лицо, то на руки, догадываясь, что эта измученная старая женщина явилась к нему не зря.

Илинка молча вынула из-под заплаты маленький свернутый листок и, так же молча, протянула его пахарю. Он взял бумажку, а глаза его спрашивали: с какой вестью пришла эта женщина?

– Посмотри, там все написано!
– ответила Илинка. Он развернул бумажку, и по телу пополз страх.

«Бай Петре! Меня ранило. Подательница записки - моя мать. Передай ей, как найти отряд. Антон»

– Ты ошиблась, тетка!
– Бай Петр вернул записку Илинке.
– Это не мне. Другому человеку написано. В таких делах я не разбираюсь!