Чтение онлайн

Как и прочие в последнее время.

Жизнь, казалось, завернулась в тугую спираль, сжалась пружиной – и что будет, когда она развернется, сложно было предугадать.

– Веди себя естественно, парень, – снова напутствовал Гатте. – Не переигрывай. И постарайся уложиться в неделю. Сам понимаешь, твоя девчонка, в отличие от тебя, не на вилле загорать будет. Помни об этом!

Джек не ответил, продолжая глядеть на проплывавшие за окном чудесные виды – дорога вилась вдоль берега, и озеро было как на ладони. Правда, вскоре они свернули налево, и дорога пошла под уклон, словно они поднимались на холм, и вот за поворотом показалась витая ограда ворот, а за ней вилла Фальконе, проглядывающая сквозь буйную зелень красивого сада.

Ворота раскрылись, они въехали внутрь... Сердце Джека пропустило удар. В горле в миг пересохло.

Началось!

Ливрейный слуга, должно быть лакей, распахнул дверцу их экипажа, и Гатте первым выбрался из кареты, Джек – за ним. Щебет птиц, блики солнечных зайчиков на стенах, тихий шепот листвы под воздействием ветерка – всё это нахлынуло разом, оглушило, дезориентировало его. Джек никогда не встречал такой красоты, и застыл, очарованный.

Два крыла виллы Фальконе расстилались среди буйной зелени, плавно переходившей в террасный сад... Цветущие кусты рододендронов всевозможных расцветок пламенели повсюду яркими красками. Виднелась крыша увитой глициниями беседки... Тянуло свежестью с моря.

– Finalmento! – воскликнули на итальянском, и из дома появился мужчина в годах. Уже седовласый, но статный, высокий, не согбенной ни годами, ни житейскими трудностями, он с волнением на лице ощупывал Джека внимательным взглядом, и грудь его бурно вздымалась под серой материей сюртука. – Наконец-то, мой мальчик! – произнес он уже на английском. И сбежал по ступеням, заключив Джека в объятия...

Парень замер, превратившись в кусок окаменевшего дерева, но Гатте, глядя на них, улыбался с умилением на лице и безмолвно, одним краем глаза предостерегал Джека от глупостей. Будь помягче, как бы читалось подстрочно, но Джек не был ни искусным актером, ни тем более бесчувственным чурбаном: осознавал в полной мере, что обманывает несчастного старика и впоследствии разобьет ему сердце.

Расслабиться не получилось, но Фальконе истолковал это по-своему...

– Прости глупого старика, – выпустил он Джека из рук, – лезу с объятиями, когда ты даже не знаешь меня. Извини, caro mia, это все нервы, эмоции! Я уже и не наделся свидеться. А ты вот, значит, какой... – Он снова окинул Джека восторженным взглядом. – Взрослый. Красивый. На мать похож... – Краска бросилась Джеку в лицо, стало жарко до одури. Он сглотнул. – Не смущайся, мой мальчик, я стар и сентиментален, мне позволено быть правдивым, особенно если это чистая правда, – снова истолковал все по-своему новый родственник. – Ты же настоящий Фальконе, я вижу это в глазах и фигуре. – Его собственные глаза заблестели. – Я счастлив видеть тебя! – Расчувствовавшийся, он обернулся к спутнику Джека: – Сеньор Гатте, я благодарен всем сердцем за то, что вы сделали для меня! Вернули мне внука. Я этого никогда не забуду!

– Не стоит, сеньор, – скромно отозвался мошенник, – я делал свою работу и рад, что она увенчалась успехом... на радость всем нам.

– «На радость всем нам», – повторил его собеседник, снова обратив взор на Джека. – Ты, верно, голоден, мальчик мой, – сказал он, взмахивая руками. – Мы обедаем в час... Я велел задержаться с обедом, чтобы дождаться тебя. Все равно не смог бы проглотить ни кусочка, так сильно ждал нашей встречи... И вот...

Джек молчал, всё ещё не найдясь, что ответить на это восторженное приветствие. В голове билось набатом: «Обманщик, обманщик». Он был обманщиком и лжецом...

– Сеньор Фальконе, простите мальчику это молчание: он, должно быть, слишком взволнован вашим свиданием. Язык, что говорится, отнялся... Он вообще не из болтливых, – поведал он, снизив голос, и улыбнулся. – Такой уж характер.

Фальконе понятливо закивал. И вдруг кликнул слугу:

– Альфредо, проводите мальчика в его комнату и обеспечьте необходимым. Пусть смоет с себя дорожную пыль, а мы с сеньором Гатте пока выпьем кофе в саду...

Вышколенный слуга, почти тех же лет, что хозяин, подошел к Джеку и попытался взять его чемодан, но пальцы Джека как будто вплавились в ручку.

– Сеньор? – вопросительно глянул Альфредо. – Я понесу ваш чемодан.

– Благодарю, но я могу сам, – глухо ответствовал Джек. – Мне нетрудно.

– Не сомневаюсь, – вежливо улыбнулся слуга, – но вы гость сеньора Фальконе, и ваш чемодан понесу я.

Джек сглотнул, ощущая те самые чувства, которые всколыхнул в нем когда-то визит в дом Аманды на Гросвенор-сквер: он совершенно не сочетается с миром богатой аристократии. Он сучок на тисовом дубе, темное пятнышко внутри драгоценного камня – паренёк из трущоб, лишь пытающийся казаться лучше, чем есть.

Он думал об этом, шагая за величественным слугой по не менее величественным помещениям дома: через холл, обитый дубовыми буазери, по лестнице с красной ковровой дорожкой, к двери, отделанных бархатом, за которой, как ему сообщили, находится его спальня.

Слуга распахнул красивую дверь, Джек шагнул внутрь и... обомлел при виде огромной кровати под льняным балдахином, стульев, обитых шелковым бархатом и яркого света, чуть приглушенного льняными же шторами с золочеными аксельбантами.

– Ваша комната, сеньор, – провозгласил Альфредо торжественным тоном, ни дать ни взять геральд на рыцарском турнире. – Горничная принесет вам воды! Я провожу вас в столовую, как только вы закончите с туалетом.

Джек кивнул поблагодарив. А оставшись один, ничком упал на кровать и прикрыл на мгновенье глаза... С деревянных кессонов на потолке на него взирали пастушки в фривольных нарядах и наяды в струящихся одеяниях, больше похожих на лепестки водяных лилий. Все они улыбались, как будто потешаясь ним...

За обедом в пышно украшенной столовой ситуацию спасал сеньор Гатте, витиевато и многословно беседовавший с хозяином дома то по-английски (в угоду Джеку), то на родном языке. Он был весел, доволен жизнью и поглощаемой пищей; должно быть, думалось Джеку, Фальконе ему заплатил и заплатил хорошо. Деньги умеют делать счастливым, особенно таких проходимцев, как этот тип.

Джек по большей части молчал, глядел на обилие серебряных ложек и вилок непонятного предназначения перед собой и думал попеременно то об Аманде, то об инспекторе Ридли. Обедать казалось кощунством по отношению к ним: возможно лишенных, не только возможности, но и аппетита делать это самим.

– Не стесняйся, мой мальчик, – прозвучал звучный голос Фальконе, смягченный отеческими нотками, – ешь, как захочешь. Я понимаю, что ты привык совершенно к другому... И это не страшно. Со временем все придёт! Ты научишься...

Джек кивнул, крепко сцепляя зубы в замок и выцеживая улыбку, мутную, чуть приметную, но хотя бы такую. О другой не могло быть и речи: обман шёл вразрез с его воспитанием. С его восприятием происходящего...

Гатте, прощаясь, незаметно ткнул его в бок: «Улыбайся, мерзавец. Хочешь смерти девчонке?»

и ушел, скаля зубы уже не в угрозе – в улыбке. Вспрыгнул в карету – и был таков. Первым побуждением Джека, едва они с Фальконе остались вдвоем, было рассказать ему всё, открыться и просить помощи, но... Он не знал этого человека и понятия не имел, как тот отреагирует на правду. Вдруг его схватят, запрут в итальянской тюрьме – и Аманду никто не спасёт. Мог ли он рисковать её жизнью?