Чтение онлайн

— А вот хочу говорить и буду, и буду, и ничем ты меня не остановишь! — выкрикивала Исаева.

— Попробуй! — сверкнув глазами, вызывающе воскликнула Ганя.

— Ах, скажите, пожалуйста, как страшно, прямо убила меня, ха-ха-ха!

— А, так вот ты как! — и Ганя в одно мгновение очутилась перед своим врагом.

Исаева невольно отступила. Весь вид Савченко говорил о том, что она не шутит.

— Ах, бросьте ссориться, медам, — послышался ласковый голос Тишевской, и сама Женя уже стояла между соперницами, — ну чего ты так волнуешься, Ганя! Пойдем, походим немножко, — и она ласково обняла подругу, стараясь увести ее с места ссоры.

— Ух, какая она горячая, за ней всегда смотреть надо, того гляди подерется! — добавила Женя. Вспыльчивость Гани составляла постоянный предмет ее забот. Но она, со свойственной ей тактичностью, умела вовремя остановить подругу, и не раз таким образом предотвращала большие неприятности, которые, конечно, косвенно отразились бы и на ней, а это отнюдь не входило в расчеты дальновидной и рассудительной девочки.

Заметив намерение Тишевской уйти с подругой, Исаева решила их опередить. Круто повернувшись к ним спиной, она сердито крикнула:

— Ну и оставайтесь, а я с такими девицами, как вы, и разговаривать не желаю! — и, высоко подняв голову, вышла из круга.

За ней выскочили еще две-три ее «сподвижницы», как их называли седьмушки.

С их уходом настроение компании изменилось; девочки мирно и оживленно проболтали до самого звонка, призывавшего к вечернему чаю.

Но Исаева, всегда и всюду своим присутствием вызывавшая ссоры и раздоры, осталась верной себе и на этот раз.

Только она увидела в руках Арбатовой молочный кувшин, как уже кричала на весь стол:

— Моя пенка, не смей ее трогать, Арбатка!

— Это почему? — заикаясь от волнения, возразила девочка, стараясь слить в свою чашку тонкую пенку.

— А потому, что я первая ее заняла.

— Этого никто не слышал, — запротестовали окружающие, в то время как Исаева без церемоний старалась вырвать кувшин из рук своей vis-à-vis [18] .

Но Арбатова не хотела уступать и изо всех сил дергала кувшин в свою сторону. Ссора готова была перейти в драку, молоко плескало и брызгало по сторонам. Воспитанницы недовольно поглядывали на разыгравшуюся перед ними сцену.

— Медам, из-за вас весь класс не пьет чай, так как вы задерживаете молоко, — холодно заметила Липина.

— И пусть не пьет! — сердито крикнула ей в ответ Исаева, и, чувствуя, что Арбатова выхватила кувшин из ее рук, она с силой толкнула ее под руку.

— Ай! — вскрикнула та, и вмиг вся скатерть была залита молоком.

— Какая же ты дрянь! — закричала Арбатова.

— Жадина, обжора противная, ни себе, ни другим; вот подожди, мы скажем m-lle Малеевой, — выходили из себя седьмушки.

А Исаева как будто и не слышала этих возгласов — она старательно соскребала с намокшей скатерти злополучную пенку.

Девочки поволновались, но так никому и не пожаловались, опасаясь возможной мести Исаевой. Молча глотали они почти остывший мутный чай, заедая его французской булкой.

Только Грибунова едва дотронулась до своей порции:

— Он ведь совсем холодный, — в неподдельном ужасе воскликнула она, — а булка несладкая! — и, надув губки, она отодвинула свою чашку.

— Ты что же, машер, не кушаешь, а? — насмешливо обратилась к ней Исаева. — Верно, не по вкусу пришлось?

— Не хочу и не ем, а тебе какое дело? — вызывающе ответила новенькая.

— А дело-то очень простое: раз ты от булки при всех отказалась, так я ее беру себе… — и с этими словами Исаева ловко опустила булку в бездонный институтский карман.

— Вот обжора-то! — удивленно воскликнула новенькая, но Исаева пропустила это замечание мимо ушей.

В дортуаре Грибунова, не расстававшаяся со своей Бланш, тщательно укладывала ее в назначенную ей самой постель; ее поместили между Савченко и Исаевой.

Девочки проворно раздевались и причесывались, бежали в умывалку, откуда доносился грохот кранов и несмолкаемый говор десятка голосов. Возвратившись оттуда, седьмушки поспешно укладывались в постель, как бы боясь пропустить хоть один миг драгоценного сна.

А Грибунова как будто не замечала происходящего: она укачивала свою «дочку».

Ганя, уже несколько минут следившая за ней, решила наконец ее окликнуть:

— Ты бы поторопилась раздеваться, а то все скоро будут в кроватях, и m-lle Малеева будет сердиться, что ты до сих пор не готова.

— Я жду, когда горничная меня разденет, — спокойно ответила новенькая.

Ганя даже улыбнулась, услышав ее наивные слова.

— Тебя никто не придет раздевать, напрасно дожидаешься, — покачала она головой.

— Но что же я буду делать? Ведь дома меня раздевала моя няня, — чуть не плача прошептала Грибунова.

— Так у тебя тоже есть няня? — воскликнула Ганя, и новенькая сразу стала ближе ее сердцу. — Ведь и у меня осталась дома старушка няня. Ах, если бы ты знала, какая добрая моя Викентьевна!

Девочки разговорились, и незаметно Ганя помогла соседке раздеться. Они вместе отправились в умывалку и вернулись в дортуар.

— Ты знаешь, я сегодня первый раз в жизни буду спать в кровати без сетки, до сих пор меня дома держали как маленькую, — таинственно сообщила Грибунова.

— Смотри, будь осторожней, — предупредила Савченко, — и мой совет: положила бы ты свою куклу на ночной столик, а то тесно вам вдвоем в одной постели.

— Ах, что ты, как можно! — Грибунова в ужасе замахала на нее руками. — Я не могу заснуть без моей Бланш, — и она крепче прижалась к своей «дочке».

Понемногу дортуар погрузился в сон.

Электрическая лампочка под голубым колпачком в виде груши слабо мерцала, едва озаряя своим мертвенным светом ближайшие кровати и оставляя почти во мраке дальние углы.

Дежурная классная дама, совершавшая «ночной обход», заглянула в дортуар, но, услышав мерное дыхание спящих девочек, тихо скользнула в следующую дверь.

Казалось, ничто не нарушало полночной тишины…