Чтение онлайн

Вклад арабов в мировую культуру огромен, но большинство из нас ничего об этом не знает. Мне бы очень хотелось, чтобы полицейские, которые несколько дней назад на моих глазах проверяли у ребят в метро документы, пришли бы сюда и немного подумали. Прошу вас, задумайтесь! Несмотря на то, что названия кучи небесных тел имеют греческое или латинское происхождение, сотни этих небесных тел (например, звезды Альдебаран, Акраб, Шедар) были открыты арабами. Многие ли об этом знают? Задумайтесь, вот к чему и призывает нас выставка! На меня производит сильное впечатление видеоролик с седовласым французом-интеллектуалом, который за какие-то несколько минут доказывает всю незначительность вклада арабских умов в копилку общечеловеческого наследия. Фамилию этого интеллектуала я не запомнил, но сейчас мне кажется, что она была еврейской.

Я опускаюсь за столик в «Кафе Литерер» на первом этаже. Меня терзает куча вопросов. Ну почему мы, люди, столь предвзято относимся друг к другу? Отчего столь упорно не желаем прислушиваться к гласу рассудка? Почему столь озлоблены друг на друга? Почему от природы расисты? Короче говоря, почему люди ведут себя как люди? Мне сразу вспоминаются слова, которые обычно произносят, реагируя на жуткие, отвратительные поступки человека. Сразу слышится голос или даже хор голосов: «Какое зверство! Какой зверь! Какой зверский поступок!» На это хочется возразить, что поступок вполне себе человеческий и что звери так никогда себя не ведут.

Столик из мрамора: многоместное сиденье, покрытое винилом, удобное. От пола до потолка окно, через которое видна площадь. У работников института перекур. За дальним столиком пожилая французская пара. Они играют в прятки с маленькой внучкой, которая совсем недавно научилась ходить. По идее, на другом конце площади рассчитываешь увидеть парочку арабских закусочных. Однако на глаза попадается лишь дешевая столовая — ответ «Группы „Фло“» ресторанам быстрого питания.

Меню представляет собой закатанный в ламинат лист с цветными фотографиями некоторых блюд. Так, например, там запечатлен «набор для дегустации»: восемь ливанских кушаний (четыре холодных, четыре горячих), в том числе табуле [20] , пюре из нута и копченый баклажан. Обойдется вам это в двенадцать с половиной евро. Салат с ломтиками разносортного маринованного мяса и соусами стоит столько же.

Официант сообщает мне, что, к сожалению, уже поздно и остался только кускус. Судя по всему, в ресторанчике до меня уже успела побывать целая толпа народу. Продано почти все. Впрочем, порция кускуса большая, и стоит она двенадцать евро. Помимо нее заказываю маленькую бутылочку «Clos St. Thomas», ливанского розового вина из долины Бекаа. (Возможно, ливанцы меня поправят, указав на то, что название долины я написал неправильно. Впрочем, в этом вопросе я сторонник школы Лоуренса Аравийского — в некоторых работах одно и то же имя собственное он писал по-разному. И вообще, если в иностранном языке другая письменность, то «правильной» транслитерации вообще не существует.)

Достаточно быстро мне приносят большую тарелку с едой. Передо мной — четвертинка тушки очень крупной курицы, здоровенные цилиндры моркови, сельдерей, куски репы, капусты, несколько турецких горошин и целая дюна кускуса. Все довольно вкусно, а куриное мясо нежное и сочное. Единственный минус — блюдо чуть теплое. Я прошу принести чили (так во Франции вас никто не поймет, в арабском ресторане надо говорить «харисса»), соль и перец.

Для места с весьма ненавязчивым сервисом мою просьбу выполняют не мешкая. Я принимаюсь за чуть теплый обед. Вино, надо сказать, мне нравится гораздо больше. Оно очень сухое, а букет фруктовый и невероятно богатый. Идет оно великолепно, и я его пью жадно, так, словно заказал большую бутылку. Желая узнать о вине подробнее, я принимаюсь изучать этикетку. Содержание алкоголя — четырнадцать с половиной процентов! А я пью это вино как минералку! Вскоре меня переполняет чувство глубокого удовлетворения. Я атеист, воспитанный в семье методистов, сижу в мусульманском музее в канун Рождества — самого главного праздника христиан. Такое впечатление, что все вокруг меня тоже довольные и радостные. То и дело я вижу улыбки. Даже парочка невероятно толстых американцев, сидящих на соседней скамейке, радуются Парижу. Она ему что-то зачитывает из путеводителя. Они сгорают от предвкушения того, что их ждет.

Через несколько минут я отправлюсь вдоль Сены через парк Тино Росси, названный так в честь актера и певца, который, как говорят, второй по степени известности корсиканец после Наполеона. Когда я первые несколько раз праздновал Рождество во Франции, после индейки, фаршированной каштанами, всегда наступал знаменательный момент: одна из моих своячениц, обычно самая младшая, Бенедиктин, шумно требовала, чтобы «поставили» Тино Росси. Имелась в виду сладенькая и, пожалуй, самая известная его песня, которую он исполнял негромким голосом, будто мурлыча. «Пёти папа Ноэль». Он впервые записал ее в 1946 году, и очень скоро она уже продавалась по всему миру. Несмотря на то что Тино Росси умер в 1983 году, когда ему было за семьдесят, альбомы с этой песней и по сей день тысячами покупают во всем свете.

В Рождество в семидесятые Тино постоянно приглашали на самые разные передачи. Зрители и ведущие требовали от него одной-единственной песни — «Пёти папа Ноэль». Она на удивление слащавая, но Тино обладал очень приятным тенором. Песня начиналась с описания «прекрасной рождественской ночи». Снег все покрывает белым пологом (я вам примерно передаю содержание), а детей торопят поскорей помолиться перед сном, пока дрема не смежила им веки. На этом, собственно, куплет заканчивается, и начинается припев:

«Святочный дедушка, — говорится в припеве, — когда ты спустишься с небес с тысячами игрушек, не забудь о моем башмачке». (Во Франции подарки на Рождество кладут рядом с обувью, которую носят дети.)

Я понимаю, песенка глупая, банальная, пошлая, но именно она стала символом той любви и того тепла, с которым меня, смешного иностранца, приняла много лет назад одна французская семья. Источником этой любви и тепла была моя будущая жена. Впрочем, не только она. Еще и ее мама, потерявшая мужа, умершего от рака в сорок восемь лет. Весь остаток жизни она вставала на рассвете, чтобы заниматься доставшимся ей от супруга мясным магазином. Она отвечала за деньги. Она заботилась о том, чтобы работник по имени Марсель вовремя поехал на рынок, купил правильное мясо и правильно его нарубил, чтобы он уделял время подмастерью и не давал магазину прийти в упадок. За все эти труды она берегла Марселя и всячески заботилась о нем. Она пеклась о клиентах, среди которых был и Сальвадор Дали. Несмотря на то, что мать моей жены столько занималась магазином, ей удалось вырастить шумную компанию прекрасных дочек и сына. Воспоминания о вкусе каштановой начинки, аромат специй, исходящих от кускуса, вращающиеся в мозгу слова песни «Пёти папа Ноэль», голос Тино Росси, звучащий в ушах, и ливанское розовое, не будем забывать о ливанском розовом, — все берет свое. Я начинаю плакать. Через несколько секунд слезы уже катятся градом. Я не рыдаю, меня не бьют судороги, однако все равно горько плачу. Прячу лицо в носовом платке. Сморкаюсь. Ничего не помогает. Откидываюсь назад, потягиваю розовое вино, позволяя чувствам взять надо мной верх. Меня переполняют воспоминания, и я даю себе возможность выплакаться.

В парке Тино Росси возле реки мне не удается отыскать ни бюста великого певца и актера, ни даже таблички в память о нем. Парк около четырехсот метров в длину и пятьдесят в ширину, поэтому не исключено, что я просто их не заметил. Примерно каждую четверть часа из-за густых облаков выглядывает солнце. Воздух холоден и чист. Парк, расположенный всего лишь в нескольких метрах над водой, был разбит относительно недавно. Он представляет собой мешанину мощеных участков, садов камней, кустов, деревьев разных видов, покрытых травой кочек. К набережной ведут ступени. Народу мало. Река в этой части Парижа кажется несколько шире, город просторнее, а здания на обоих берегах — не такими внушительными. Парк Тино Росси подошел бы абсолютно любой реке. Совершенно столь же естественно он смотрелся бы на берегу Темзы в Лондоне. В парке мне удается понемногу успокоиться.

Я отправляюсь вверх по течению и попадаю из парка Тино Росси в более строгий, классический Жарден-де-Плант. Я четко знаю, куда иду, — мне хочется прогуляться до Аустерлицкого вокзала. До него всего несколько сотен метров, и я быстро преодолеваю это расстояние. За последние несколько лет Аустерлиц, главный герой одноименного романа Зебальда, и сам вокзал приобрели определенную известность. В романе Зебальда герой считал, что именно с этого вокзала уехал его отец, вскоре после того как в город вошли немцы. Аустерлицу воображение рисовало лицо отца, высунувшегося из окна своего купе. «Я увидел, как тяжеловесно тронулся поезд вперед, изрыгая клубы белого дыма». По мнению главного героя романа, Аустерлиц «один из самых загадочных вокзалов Парижа». Его завораживало зрелище поездов метро, проезжающих по железному виадуку и скрывающихся «на верхнем ярусе вокзала, словно бы фасад здания заглатывал их». Столь же сильно заворожил его огромный стеклянный занавес, крепившийся на вычурном железном каркасе и свисавший на другом конце платформ.

Притом что данная тема красной полосой проходит через весь роман, Аустерлиц не замечает на станции одну немаловажную деталь, от которой веет жутью. Я имею в виду мемориальную доску из белого мрамора на западной стене. На этой доске заглавными буквами выбито, что 14 мая 1941 года с этого вокзала было вывезено в Аушвиц три тысячи семьсот евреев. Более того, в период с 19 по 22 июля 1942 года с этого же вокзала в тот же Аушвиц было вывезено семь тысяч восемьсот евреев, среди которых и четыре тысячи детей. Внизу доски подпись: «Сыновья и дочери депортированных французских евреев, давайте никогда не забывать о случившемся».