Чтение онлайн

«Я никогда бы не позволил себе писать такое об отце. Хотя я знал его «историю»; наша матушка, царствие ей небесное, была суровая женщина, отец — весь из света и тепла». Но нет, он никогда, никогда не занимался описанием себя и своих близких.

Итак, вот первая заповедь И. С. Шмелёва: писатель пишет не о себе.

Писателю, во-вторых, нужен глаз, который неустанно видит всё помимо и даже вне его естественной жизни. В нём живут многие картины и многие из них ещё не использованы, они как наброски в запаснике у художника, понадобятся — достанет. Вот они с женой в Ландах, 1920-е годы, крутится пластинка патефона. Вальс «Берёзка», Костя Бальмонт подхватил Ксению Деникину, уверен в своей неотразимости. Оля танцевать не хочет, зато рвётся Мари-Марго Серова, И.С. приглашает её — о, это не женщина, это огнедышащий кратер. Оживает картина из «запасника»: вспоминается Севастополь и танцующие — они с Олей, тогда молодые, такие счастливые, и духовой оркестр из моряков в «раковине», исполняющий «Берёзку». «Если я и напишу когда-нибудь, то о капельмейстере-боцмане, а ведь он был мною едва увиден со спины, и всё же давно «написан» в голове».

Он до сих пор помнит шорох мокрого гравия (потому что у сухого гравия другой звук), шипящий звон пузырьков разливаемого в бокалы Абрау-шампанского, и этого капельмейстера-боцмана, лихо перескакивающего, чтобы подыграть на валторне; помнит острый горьковатый дух рябчиков, которым несёт от ресторанчика.

И во всём этом присутствует горячая, как расплавленное солнце, Марго, жена добрейшего доктора Серова — в 40 лет такая хрупкость, такое «горенье»-самосожженье. Не дай Господь, какие это вывихи и изломы Достоевского, не приведи Бог полюбить такую женщину — хоть десять лет мучайся, всё равно разрыв неизбежен.

Вывихи, изломы — он ещё вспомнит о них, но не скоро и при других обстоятельствах.

О писательстве — это о ниве. Многие ли знают, приходилось ли оказаться в поле, когда цветёт рожь, и внезапно в полной тишине лопаются семенники? Этот святой звук знают мужики, он им кажется нормальным — «я, грешный, вставал, услышав, на колени».

«Ольга, ты пишешь, «как бы я творить хотела и всю любовь свою туда отдать… я так боюсь разлуки снова». Так твори же! Писательству никто не учит, но если вдумчиво читать великих, тогда они учат».

Дальше о том, о чём всегда: что не может без неё, хотя терпелив и сговорчив, когда просит она. Не годы — дни, как годы, без неё. Если б мог без неё, разве стал бы обивать пороги насчёт визы. Обещают. А дни длиннее вечности.

«Целую, целую. Бессчётно. И крещу тебя.

Твой навсегда Ваня».

Он отложил перо — осталось немного времени до закрытия почты.

Нет, он не преувеличивает. Она, действительно, талантлива. Она пишет «Звёзды глубоко тонут и в прудочке». Понимает ли сама, как это объёмно? Они будут расти вместе. Его Дари — это Ольга. Что есть любовь, они поймут по мере страдания. Тогда самообман с Арнольдом и её «жертвенность» раскроются перед ней. Его Оля продолжает молиться и там, чтобы он закончил «Пути Небесные». Вот пожелание «отошедшей», это её завещание. Она обеспокоена, что за эти годы он создал только одно законченное произведение — «Куликово поле», подсказанное ему возле её могилки, тоже с её участием.

И кто знает, может быть, его Оля вымолит не только «Куликово поле» и «Пути». Ведь Ольгуна ещё очень молода. А как же он, нет, они оба хотят маленького, Серёжечку! Ни одного слова вслух не произнесено — страшно.

Бедная Оля после несчастных родов и смерти девочки перестала поднимать голову, ей казалось, она в чём-то виновата. В чём, всемилостивый Господь! Но значит, дано так. «Через муку и скорбь», говорит его герой, «человек из ресторана жизни».

«Серёженьку, Оля, Серёженьку мне, у-мо-ляю!..»

Страна под названием «Низкая земля» («Низина») готовилась к Рождеству. Только в Шалвейке, где теперь жили молодые Бредиусы, из уважения к православной хозяйке не происходило необходимых приготовлений. Праздничный гусь будет ждать их у отца. Арнольд уедет туда 24 декабря, он уже предусмотрительно заготовил праздничные подарки отцу, больной тёте и Кесу-Корнелиусу: календари, красивые открытки с выдержками из Евангелия, праздничные свечи. Ольга подъедет прямо к праздничному столу.

Немцы, специально подобранный по религиозной принадлежности состав парней из северных земель Германии, тоже готовились к празднику. Самых доблестных отправили домой на побывку.

Ольга не разрешала себе, как бывало прежде, вспоминать Рождество в России. У них с мамой и у всех знакомых русских наступает просто Новый год. Она явится в общесемейный очаг на другой день после Ара.

Надо ли удивляться, почему: в Утрехте, как и в Гааге, и везде, ещё спешат прохожие со своими свёртками и сумками, с ёлками, кто не успел озаботиться раньше, приветливо кланяются знакомым и незнакомым. Как будто нет никакой страшной войны. Большая страшная война в России. Сергей связан с тайной организацией, они слушают приёмник, хотя это запрещено. Об этом нельзя намекнуть даже Ванечке.

Ар согласился просто — уж эти полурусские семьи, вот и русский муж Бетти, бывший полковник, выговорить его фамилию непросто, тоже не празднует с ними. Приучили голландцев к мысли, что русские навсегда остаются православными, и это значит русскими. Неслучайно весь круг знакомых Ольги группируется вокруг о. Алексея (Розанова). Говорят, прекрасная семья, матушка и дочери всегда рады Олге, у них ей уютно. Пусть так.

Вся округа внимательно следит, хотя людям кажется, что незаметно, и делится на две неравные части. Меньшая принимает русских и переживает, как там под Москвой: взяли немцы столицу или ещё нет. Впрочем, маршей стали передавать меньше, поутихли. То есть не взяли Москву ни к какому Рождеству!

Отец прав: в какой-то степени мы, Европа, выжидаем, как распорядится с нами судьба в зависимости от победителя. Союзники помогут Голландии, если примкнут к России в качестве победителей. Олга уверена, что русским никто не поможет, но они всё равно победят. Странные эти русские — к ним, как к не норме, очень влечёт.

Но большинство голландцев, в том числе старшая сестра, что живёт в Америке, уверены в мощи Гитлера и рассчитывают на его великодушие после победы над русскими. Кстати, никто не знает, где эта Вязьма (Олга плакала во время сообщений по радио о немецком наступлении на Вязьму), на европейских картах её просто нет. Но если она рядом с Москвой, то в чём же дело?!

«Я во всяком случае принципиально не поддержу тост некоторых родственников о «дружественной нам Германии», — решил Арнольд.

И всё-таки… Хорошо бы не взяли Москву. Тогда Олга, может быть, повеселеет. Отчего она так похудела? Все же основные продукты у нас в достатке, она даже что-то посылает другим, кажется, и этому знаменитому писателю в Париже. И эти нервные срывы. Постельный режим, на котором так часто настаивает её врач, — пожалуйста, но диагноза-то нет.

Если бы он мог прочесть мысли жены, вряд ли сохранил добродушие.

Жить бы в Шалвейке, в глуши, одной, никого не видеть, писать повесть или рассказы, ждать письма от Вани и писать ответные. И дождаться краха Sturm und Drang nach Osten.

Арнольда можно вытерпеть только потому, что он не вызывает болезненных чувств — страха и страдания. Страха за унижение достоинства и страдания-страха, имя которому — смерть. С ним не холодно и не жарко. Тепло. Не горячо и не холодно. Тепловатенько, сказать точнее. Что так презирал апостол Павел.

Ольга, как часто ей нравилось, открыла Евангелие наугад — что Оно ей откроет сегодня, какую истину. Вот. Её любимый апостол Лука, 2, 35: «И благословил их Симеон и сказал Марии, Матери Его: се, лежит Сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий — и Тебе Самой оружие пройдёт душу, да откроются помышления многих сердец».