Чтение онлайн

В середине XIX века французы, несмотря на столь отвлекающее явление, как частые революции, уже дискутировали о принципах реставрации: консервировать ли памятник в сохранившемся виде, улучшать его в соответствии со вкусами времени или достраивать то, что было разрушено? Классическим примером такой реставрации, предпринятой архитектором Виолле-ле-Дюком, служит крепость Каркассон на границе с Испанией. Это мощное впечатляющее сооружение, на радость детям дающее представление об эпохе рыцарей и замков, — новодел, которому, правда, уже сто шестьдесят лет.

Ну и конечно, есть долина Луары — оазис спокойствия и гармонии, воплощение организующего начала в характере французской нации, умения и желания обустроить жизнь так, чтобы во всем было соответствие: между архитектурой и природой, временем дня и сервировкой стола, характером беседы и сортом вина, независимо от того, заказано ли оно официанту или извлечено из погреба или из шкафа на обычной кухне. Королевский быт, нарядные замки, долина плавной поэтичной реки, рассекающей равнину, многочисленные притоки и песчаные отмели, легкие вина, здоровая еда — все сливается в единую картину. Регион Луары сохраняет за собой название центра Франции — умеренного во всех отношениях края, где живут люди со спокойным доброжелательным характером и в местных департаментах общаются на самом чистом, классическом французском языке…

Прошлым летом в винной деревне Сент-Эмильон, на одной из маленьких боковых улиц, на развале в стороне от дегустационных залов, продавался самый обыкновенный, такой знакомый дорожный знак (D77) — из тех, которые прикрепляют к столбикам вдоль департаментских дорог. Он стоил 10 евро. И я даже раздумывал, не купить ли, но представил, что если вырвать его из родного контекста, то он потеряет свою ауру, и вообще с возрастом приходит понимание, что с засильем вещей надо бороться. Хозяин развала, очень неформальный типаж, больше художник, чем коммерсант, объяснил, что ему полюбился знак из-за его вызывающе «безвкусного» ярко-желтого цвета, но для дизайна городской квартиры — почему бы и нет?

Надо оставить силы для возвращения поздним воскресным вечером в Париж. С окружной дороги можно смело съезжать на любую улицу, которая ведет к центру, и она окажется абсолютно пустой. Мелькнет пешеход, выгуливающий собаку перед сном, будет светиться арабская лавка, хозяин которой ждет до последнего. А так никого и ничего: жалюзи опущены, стулья убраны внутрь стеклянных веранд в кафе, фонари на крыше припаркованных такси закрыты чехлами. Ждем понедельника.

Я делал много вырезок из газет, веря в непреходящую ценность оригинала (который, желтея и высыхая, со временем становился до такой степени «ценным», что рука не поднималась его выбросить) и собирая необходимое для работы досье. Постепенно желание что-либо накапливать на будущее ослабевало, главным образом под влиянием известного экзистенциального вопроса: «Кто и когда в этом будет копаться второй раз?» Но одна из таких папок, которую завел еще в Париже, пережила серию радикальных чисток и сохранилась под своим изначальным названием — «Грэм Грин».

Почему он? Потому что я знал Грина и общался с ним довольно регулярно в течение нескольких лет в конце 1980-х годов и до его отъезда в Швейцарию на лечение, где он и умер. Грин при жизни стал мировым классиком; писательские слово и поступки обладали тогда иным весом, нежели теперь, и поэтому отправляться к нему в качестве корреспондента было все равно что просить интервью у Льва Толстого. Когда Грин звонил мне и говорил: «Это Грэм…», я хоть и понимал, что в английском так принято, но это совсем не соответствовало его мировому статусу.

Мы как-то спустились с Грином в подземный переход к станции метро, недалеко от его парижской квартиры на бульваре Мальзерб, чтобы в будке-автомате сделать понадобившиеся ему для документов фото. Внутри кабины кто-то уже сидел. По чистой случайности им оказался какой-то англичанин. Когда этот парень (теперь я думаю, что он был начитан) отдернул шторку и увидел, кто дожидается своей очереди, то испытал шок и совершенно растерялся от непредвиденной встречи, да еще где. В подземном переходе в обычном квартале. Но Грин, как всегда, остался невозмутимым и переживал, не согнали ли мы его соотечественника раньше времени с места.

Каждая новая встреча добавляла двойственности восприятия: с одной стороны — личность, принадлежащая истории, с другой — обаятельный, остроумный старик, с которым мы могли вести интересный разговор, а могли и понимающе помолчать. И выпить две стопки водки перед обедом — обязательно русской, но только не польской или американской смирновской, и съесть рыбу в ресторане «У Феликса» в Антибе, в котором я несколько лет назад повстречал даже самого Феликса, но где Грина уже никогда не будет (а сейчас и сам ресторан закрылся).

Странная была ситуация. Меня мучили вопросы, которые хотелось задать, особенно по молодости, тем более что столько было прочитано еще в школе, но приходилось сдерживаться, потому что Грин не любил, когда его спрашивали: а все-таки как это было там — во Вьетнаме, Парагвае или в Вене сразу после войны? И главный герой — это вы или не совсем вы? Героинь и беллетристические любовные сюжеты не обсуждали, хотя тема женщин — одна из самых интригующих в гриновской мифологии — всплывала.

Грин не рассказывал о личном, но поскольку разговоров в общей сложности было немало и не под запись — за ужинами и обедами, по дороге в машине, по пути в рестораны и обратно, — то какие-то сведения просачивались. Однажды я услышал его версию, почему ему так и не дали Нобелевскую премию. Считается, что этому помешали его левые взгляды, но мне больше нравилось объяснение Грина: он подозревал, что один из членов комитета ревновал его к актрисе, с которой у писателя были когда-то отношения.

Контраст между образом и реальным человеком особенно ощущался в бытовых ситуациях, когда, например, мы обедали или ужинали, или виделись в аэропортах Руасси и Орли, где я встречал или провожал Грина. Однажды я помогал ему с оформлением въездной визы в Советский Союз, куда он начал ездить при Горбачеве, после того как много лет отказывался от приглашений по политическим мотивам.

Я привез его на своей машине из Орли, куда он прилетел с юга Франции, где тогда жил, чередуя Антиб с островом Капри, в его квартиру в 17-м округе на бульваре Мальзерб. Затем я ушел в консульство забирать его документы, но там выяснилось, что не хватает фотографий, и мне пришлось вернуться назад. Пока я отсутствовал, Грин задремал, и звонок в дверь застал его врасплох. Он вышел из квартиры так быстро, что оставил ключи внутри. Дверь, естественно, захлопнулась. И тут началась наша совместная спецоперация по проникновению назад в квартиру.

Сначала законным путем — мы полезли на мансардный этаж, где обычно живут уборщицы, но там никого не оказалось. Спустились вниз к консьержке, но она тоже ушла. Грин говорит: надо взять из машины какой-нибудь инструмент и вскрыть входную дверь. Я спустился на улицу и принес самый прочный ключ. Перед тем как начать отгибать полотно, спросил: может, лучше вызвать полицию? И тут Грин тихо, с той английской ироничной интонацией, которая выдавала в нем проницательного наблюдателя человеческих характеров, произнес: «Вот уж полицию мы точно вызывать не будем».