Чтение онлайн

Я, как вам известно, снова в Париже. Мы приехали туда к последнему дню июльских праздников {238} . Недостаток продовольствия в продолжение зимы и обилие скандальёзных историй {239} в последнее время не имели никакого влияния на три великолепных фейерверка, спущенных на набережной Сены, ни на публичный концерт в Тюльери, ни на ослепительную иллюминацию Елисейских полей. Все это было очень пышно и богато. Если уж придираться да класть каждое лыко в строку, так, пожалуй, можно заметить, что народ очень серьезно и хладнокровно смотрел на все празднество, освистывал каждую неудавшуюся ракету, аплодировал римской свече, отшипевшей на славу, но об энтузиазме и о великих воспоминаниях, связывавшихся с торжеством, совершенно забыл. Правда и то, что происшествия вроде Жирарденовских нескромностей {240} да Тестова процесса {241} хоть у кого отобьют память, но все-таки, по-моему, это не причина оставаться мрачным при таком увлекательном зрелище. Когда же будет он радоваться? Ведь вот едва сгорел фейерверк, как начались новые истории, история контракта {242} , история завещания, история Вернера {243} , наконец, история новой драмы Дюма {244} «Le chevalier de Maison-Rouge» [39] в театре, который сам очень впопад называется Историческим и достоин владеть всеми скандальёзными происшествиями современности. Так для веселья придется ему долго ждать, как видите…

Мы остановимся на новой пьесе Дюма и – просим извинения у многочисленных петербургских и московских почитателей его таланта – остановимся с упреком. Кто же виноват, что знаменитый писатель построил сам для себя театр и намерен 5 или 6 раз в году удивлять Европу отсутствием исторической добросовестности, систематической порчей народных понятий об отечественных событиях и дерзостью представлять известнейшие лица истории, как на ум придет. Новая пьеса его взята из времени Жиронды, но так ловко, что на всяком провинциальном театре, где нет 20 человек статистов, можно, пожалуй, и выкинуть Жиронду. Впрочем можно также выкинуть и всю интригу, оставив только народные сцены, или наоборот, выкинуть народные сцены, а сохранить только басню. Пьеса удобная, как видите, до крайности. Содержание ее можно рассказать в двух словах: одно роялистское семейство купило домик возле Тампля, где содержится вдова злополучного Людовика XVI {245} . Домик этот особенно тем знаменит, что имеет тунель, связывающий его с внутренним двором темницы. Почему же и не быть такому дому, когда есть бесчисленное количество домов без тунелей? Душа всего заговора – небывалый Кавалер Красного Дома. Он является во всех видах – и кавалером, и блузником, и национальным гвардейцем, и даже тюремным сторожем в Conciergerie {246} ; так и видно, что полиция времен террора была крайне благодушна и терпелива. Обе попытки освободить великую узницу, сперва в Тампле, а потом в Conciergerie, где заговорщики будто бы и жандарма убивают, будто бы и в комнату заключения пробираются, – остаются безуспешны. Здесь мы должны отдать полную справедливость автору: он не решился показать освобождение королевы, не решился вывезти ее из Франции и передать в руки беспокоющегося августейшего семейства ее. И он тем более заслуживает похвалы и поощрения, что Жюль Жанен в разборе пьесы как будто упрекает его за этот недостаток смелости, в чем мы никак не можем согласиться с остроумным фельетонистом «Journal des D'ebats». Когда попытки не удались, кавалер уходит, как и следует, неизвестно куда. Остается для ответа роялистское семейство, в котором муж, по весьма нелепым причинам, развитым в драме, предоставляет жену эшафоту, а сам желает спастись. Эти причины заключаются собственно в том, что жена его в хлопотах разных coup-de-main [40] влюбилась в одну горячую голову, молодого республиканца, который сам того не зная, служил заговорщикам средством к достижению их предприятия. Едва арестовали жену, как горячая голова является в тюрьму, отказывается от своих убеждений и решается умереть со своею милой – да не тут-то было. У него есть друг, владеющий двумя билетами, с помощью которых можно погулять по тюрьме да и выйти. Друг уступает им эти билеты, а сам остается на их месте, рассуждая весьма основательно, что влюбленным надо жить, а иначе какая же польза от любви может быть, а что он, друг, теперь покамест свободен, так пожалуй и умереть можно. Подымается задняя занавесь, и сцена представляет осужденных жирондистов, собравшихся на последнее пиршество и встречающих зарю последнего своего дня воздыманием кубков и патриотическим гимном.

Из рассказа этого вы уже, вероятно, заметили неуважение к историческому ходу происшествий, но вы не могли заметить великого неуважения к лицам. На эпоху, в которую происходит действие, смотрели много и с разных сторон, но никто еще не смотрел на нее как на арлекинаду, способную тешить всякую разгулявшуюся ярмарку. Эту сторону открыл в ней г. Дюма: ему показалось, что заседания тогдашних sections [41] , например, были импровизированные буфонства, и в этом смысле дает он на сцене образчик одного из них. Дурачатся как будто по заказу. Ему показалось даже, что сам трибунал с публичным своим обвинителем был пантанолада, и действительно, выведенный им на сцену трибунал сильно отзывается переулком, что ему показалось также, что и писатели тогдашнего времени позволяли себя прогонять пинками. Последнюю вещь Жюль Жанен считает высоким местом драмы наравне с известным «qu'il mour^ut» [42] и другими вещами подобного рода. Он удивляется при этом случае, как могли современники, как может потомство ужасаться эпохе, которая была только смешна, и то еще, по свидетельству Дюма, самым пошлым и неблагородным образом! С намерением остановился я на этой пьесе так долго. Она показывает странный способ, принятый одной частью здешней публики, отвечать на возрождающиеся воспоминания бурного революционного времени, на множество «Историй» его, появляющихся одна за другою. Странное опровержение, которое, вместо серьезного и полезного разбора дела, хочет отделаться дерзостью лжи, ругательством и карикатурой. Пьесе Дюма предшествовали две другие: «Charlotte Corday» {247} на театре Gymnase Dramatique, где так нелепо обставлено это прекрасное лицо, совершенно испорченное авторами, да пародия на драму Пиата в Пале-Рояле под именем: «Les Chiffoniers de Paris» [43] , где авторы как будто задали себе цель осмеять сочувствие публики к бедным классам общества и потопить его в позоре сцен из народной жизни, в отвратительности выдуманных ими подробностей!..

Процесс д'Эквилье {248} , занявший все внимание города на три или четыре дня, предоставляет мне случай сказать вам пару слов о другом явлении Парижа. Вам известно, что в дуэли прежнего редактора «La Presse» Дюжарье, стоившей ему жизни, на противников его падало сильное подозрение в употреблении пистолетов, им прежде известных, в подготовлении себя стрельбой в цель тем же утром, когда назначено было сойтись, и вообще в бесчестном поведении относительно врага. Все это подтвердилось теперь судебным порядком; смерть Дюжарье объявлена разбойническим убийством, противник его Бовалон, несмотря на прежний оправдательный приговор присяжных, арестован, а секундант Бовалона, реченный д'Эквилье, наказан десятилетним заключением, лишающим чести, `a la paine infamante de r'eclusion [44] . Бовалон и д'Эквилье принадлежат к тому особенному классу молодых людей, который образовался во Франции на наших глазах, обозначается здесь именем «новых жантильомов» и составляет болезненный нарост в обществе, любопытный достаточно.

«Новые жантильомы» принимают титулы баронов, графов и маркизов. При малой опытности современной Франции в геральдической науке это легко. Жантильомы пользуются спокойно своими титулами до первого суда за воровство, и тут вдруг открывается, что подсудимые имеют право только на звание смышленных плутов. Пример этому был в недавнем процессе трех фальшивых игроков, которые весьма ловко поддерживали свои выдуманные титулы, принимали и отдавали обеды, балы, вечера, ездили всюду. Искусство их составлять себе фамилии, которые бы звенели как древние, а между тем были бы совершенно неизвестны, удивительно. Оно может равняться только их искусству передергивать карты. Впрочем, вероятно, в обществе есть требование на титулы, когда завелся целый класс людей, с помощью их отворяющий себе все двери. Те из жантильомов, которые не одарены творческими способностями, усвоивают себе название деревни, где родились, какое-нибудь фантастическое имя из забытого романа, а иногда и название хорошего иностранного урочища. Окрещенные таким образом, они начинают презирать как бедный, трудящийся вокруг них народ, так и заботливое, но богатеющее мещанство; появляется клятва орфиламой Сен-Дени {249} , Мориц Саксонский {250} противопоставляется в геройстве маршалу Бюжо {251} , герцогиня Шатору, ведущая к войску короля {252} , вспоминается при смотре национальной гвардии и проч. и проч.

Я сам говорил с такими жантильомами – чего же вам? Особенно замечательно в жантильоме мастерство, с которым он умеет отлично проехаться в щегольском тильбюри и обсчитать вас на 20 су, быть первым на скачке и выиграть у вас 17 рублей и 50 копеек наверняка, иметь боковые ложи в обеих операх и составить фальшивый вексель. Вероятно, это уже в его природе! Величайшее честолюбие жантильома состоит в том, чтоб прослыть человеком, готовым зарезать и застрелить, кого угодно – ребенка, стыдливого семинариста и, пожалуй, женщину. Они все отличные стрелки в цель, знаменитые охотники с ружьем, и бывали примеры, что они отдавали свои врожденные и приобретенные таланты в наем чужой власти, как старые итальянские «браво» {253} . Секундантов Дюжарье подозревают, например, в том, что они находились в неоплатных долгах к своему патрону и потому очень естественно столько же желали его смерти, сколько и секунданты Бовалона…

Один отдел таких жантильомов провел первую половину молодости в самых отдаленных вояжах: жантильомы этого отдела находились на службе у короля Сандвичевых островов, были адмиралами в Дарфуре и фельдцейхмейстерами у кафров. Они носят ордена и знаки отличия властителей с именами весьма трудными для произношения и мало известными в Европе: д'Эквилье имел два таких ордена и называл их испанскими. Вы можете узнать жантильома из любого отдела в три часа на Итальянском бульваре по дерзкому взгляду, которым он обводит толпу, в публичных балах – по равнодушному фамильярному обращению с женщинами. Актрисы особенно уважают людей этого закала и охотно разделяют с ними ночные трапезы у «Вери» и «Братьев Провансальцев»: есть что-то сходное между обеими сословиями в их блуждающей, неверной участи, в их житье собственными средствами, даже в конце их. Актриса умирает в богадельне; жантильом умирает или на каторге, или в Бельгии под чужим именем. В последние 15 лет класс новых жантильомов развился необычайно, но здесь у места будет сказать, что он вызван был самим направлением общества. Жантильом явился для разработки темной стороны мещанской жизни и ее неверности собственному своему происхождению. Они воспользовались ее затаенным желанием внешних отличий, мелочным старанием перевести на себя привилегии, уничтоженные для некоторых лиц, и уважением ее ко всякому счастливому выходцу, не разбирая ничего; они – дети, наказующие почтенных родителей. Напрасно родители стараются посредством трибуналов обуздать детей, осуждая их на приготовление в Тулоне материалов для военной морской силы Франции, – дети отомщают родителям, обыгрывая и презирая их, составляя ложные компании и смеясь над теми, которые попадают в них, и т. д. Еще хорошо, если такое дитя ограничится составлением продажного журнала или писанием драм и статей, в нелепости которых он сам первый убежден. Страннее всего, что новые жантильомы привили нравы свои и жокейскому клубу {254} , куда теперь стекаются, как к несомненному и достойному прибежищу своему, потомки настоящих дворянских фамилий. Там и помину нет о гражданских или просто человеческих обязанностях, а есть помин о подделке клубных марок, как в истории известного богатого князя (имени его не упоминаю), есть помин о плутовской игре, как в недавней истории высшего офицера, да еще есть помин о циническом, неблагородном разврате. В прошлогодних скачках Шантильи {255} молодежь жокейского клуба выставила его напоказ перед всею парижскою публикой с аристократическою откровенностью, приводящею в изумление! По сущей правде можно сказать, что перед всеми этими господами известная jeunesse dor'ee [45] Директории, которую Наполеон расстрелял потом на полях Европы русскими и немецкими пушками, заслуживала еще уважения. И тем ярче выказывается сословие это теперь, когда мысль народа, видимо, возбуждена, когда он начинает довольно зорко смотреть вокруг себя, и все, что есть порядочного, как в известных фамилиях, так и в бесфамильных семействах, тяжело занято уяснением своих мыслей, своих ожиданий, рода будущей своей деятельности.

Между тем появился первый том «Histoire des Montagnards» {256} Альфонса Эскироса. На этой книге сбылась несчастная история малых владений, заключенных между сильными государствами: они попеременно клонятся то к одному, то к другому. Резкий очерк событий и лиц, встречаемый у Мишле, блестящее поэтическое развитие их у Ламартина поминутно увлекают Эскироса, двоят его образ изложения и сталкиваются по нескольку раз на странице. Как иногда хитростны и натянуты бывают эти подражания, может служить примером следующая характеристика Камиля Демуленя {257} , написанная явно под влиянием Мишле: «Camille, nature flottante, mais qui s'appartient dans sa mobilit'e m^eme, – un peu femme, tr`es peuple!» [46] . Образ Ламартина отражается еще грубее в фразах Эскироса. При получении первого письма от Сен-Жюста «Robespierre demeure longtemps absorb'e, – il se fit en lui et dans le ciel autour de lui comme une harmonie voil'ee, un son religieux, le son des deux ^ames qui se rencontrent…» [47] и т. д. Несколько новых фактов плохо выкупают бедность воззрения, сильно напоминающую журналиста второй руки. Крошечная брошюрка г. де Корменена «Le Maire du village» {258} могла бы подать повод к длинному рассуждению о разных способах поучать простой класс общества. Известно, что в последнее время бывший памфлетист посвятил себя преимущественно на воспитание народа, хотя многие думают, что прежние его письма о доходах Франции и королевского дома воспитывали народ не менее последних его творений. В новой своей обязанности народного учителя г. де Корменен отверг методу воспитывать деревенщину и бедных людей развитием в них чувства человеческого достоинства и собственного значения, простою, но откровенною передачей того, что сделала наука, и того, что существует в ней еще как надежда. Вместо этого он предпочел другую методу, которая считает интересных обитателей хижин детьми, повелевает утаить от них вещи, трудные для разрешения, а остающуюся половину дела, прикинувшись добрячком, рассказать как можно поверхностнее: известно, деревенский ум то и понимает, что не стоит труда понимать. Метода г. де Корменена имела успех. Его «Entretiens de village» [48] были увенчаны Французскою академией и великолепно изданы с картинами. В последней брошюрке «Деревенский мэр», которая вся состоит из 96 страничек в 16-ю долю листа г. де Корменен довел направление свое до крайних границ {259} : когда читаешь ее, кажется, будто младенец беседует с полоумным. Он советует, например, деревенскому мэру приводить в исполнение министерские приказания, не буянить на улицах, любить жену и так далее до конца. Между разными советами, все одинаковой силы, я встретил даже два таких: 1) в канцелярском отчете не приписывать лишних денег за бумагу и чернила, 2) беречь деловые бумаги от домохозяйки, которая, пожалуй, их и утащит на что-нибудь. Конечно, все это советы полезные, особливо последний (известно, что всякая хозяйка дома весьма основательно считает исписанный лист бумаги уже негодным листом), но по чистой совести они оскорбительны. Я бы на месте деревенских мэров непременно рассердился на г. де Корменена. В извинение ему многие утверждают, что, будучи умным человеком, говорить нарочно самые обыкновенные вещи есть необычайная храбрость. Действительно; но эта храбрость не заслуживает похвалы. Этак, пожалуй, и искусство говорить вздор, не будучи умным человеком, вздумают объявить храбростью: сколько героев будет у нас тогда в Москве и Петербурге…

Богатые кварталы Парижа взволнованы страшным происшествием – смертью герцогини де Пралень {260} , дочери маршала Себастьяни, тиранически умерщвленной в собственном своем отеле в улице Faubourg Saint-Honor'e. Все выходы дворца оберегаются часовыми, толпа народа до глубокой ночи стоит у запертых ворот, и в ней ходят смутные слухи об арестации герцога де Праленя, пэра Франции, и о скором криминальном процессе в палате пэров, только что распущенной. А между тем над Парижем лежит неимоверный зной. Обливаясь потом, волнуется город, суетится, работает, но сильный пульс, которым бьется в нем жизнь, не останавливается ни на минуту. Также неутомимо работают печатные станки, и наборщики не спят всю ночь; также бодро и беспрерывно загорелые кучера омнибусов и дилижансов развозят публику до отдаленнейших частей города; также весело и старательно актеры играют на сцене перед многочисленной публикой, забывающею духоту и не хотящею верить в возможность стиснения груди и расслабления нервов. Нигде не видел я признака апатии: все стоит крепко на ногах, и в эту минуту, как в самый шумный зимний месяц, Париж живет полно, готовый поднять всякий вопрос и беспрестанно выбрасывая новые явления, доказывающие беспрерывный процесс творчества, совершающийся внутри его…

21 августа н. ст.

Последние процессы. – Альбони. – Новые книги и брошюры. – Театральные новости: «Пьеро после своей смерти», арлекинада г-на Теофиля Готье. – «La belle aux cheveux d'or», волшебный фарс. – Журнальные и театральные обещания г-на Бюлоза. – Черито и новый балет «La fille de marbre».

Я нисколько не удивлюсь, господа, что солнечного затмения совсем не было видно в Париже. Город этот в последние два месяца вел себя так грустно, что не заслуживал столь прекрасного зрелища. Подумайте сами: три или четыре дня не умолкал нелепый шум на улице Saint-Honor'e {261} . Полиция сперва распределяла и, говорят, с некоторою роскошью палочные удары зрителям, но потом довольно хладнокровно смотрела на группы, предоставляя разогнать их дождю и скуке, которые, действительно, и не замедлили явиться. Далее, в четырех или пяти местах города подкинуты были ящики с небольшими фейерверками, которые хотя и не причиняли вреда, но нравственному спокойствию духа обитателей нанесли некоторый удар. Последний акт этих площадных фарсов, этих шуток с зажженным фитилем разыгрывается теперь в исправительной полиции, где общество имело, как кажется, целью усовершенствование артиллерии и затаенную страсть к опытам над порохом. Впрочем, это дело крайне ничтожно. Все усилия обвинительного акта представить его в роковом свете и наполнить его по возможности бомбами, кинжалами, чтением нехороших брошюр и опрометчивыми разговорами не могут придать ему значение, которого он не имеет. Это просто бессильное чувство досады у некоторых лиц, проявляющееся нелепостями. Особенно суды присяжных во все это время были для меня камнем преткновения и заставляли сомневаться в юридических моих способностях. За одну и ту же вину (статьи по случаю убийства герцогини Пралень) один журнал был оправдан («D'emocratie pacifique»), a другой осужден («R'eforme» {262} ). До сих пор еще не могу понять причины этой разницы в приговорах; разве допустить в виде объяснения, что статья оправданного журнала была гораздо злее и дерзче? Вы знаете уже, что д'Эквилье за ложное свидетельство приговорен был к десятилетнему заключению. Товарищ его Бовалон за то же самое преступление осужден только на восемь лет и еще препоручен милосердию короля. Тут опять разве только тем можно объяснить разницу, что первый способствовал преступлению, а второй был настоящим его совершителем?.. Ничего не понимаю. Но процесс, который меня особенно раздосадовал, это процесс отца, покусившегося на собственную жизнь и на жизнь двенадцатилетнего сына из желания спасти, как себя, так и его, от приближавшейся нищеты. Он умертвил сына посредством угара ночью, а сам нечаянным случаем был спасен. По следствию оказалось, что он всегда слыл за трезвого, трудолюбивого работника и доведен был до крайности болезнью, истощившею все его средства. О сыне весь околодок единодушно отозвался, как о примерном мальчике, удивлявшем всех скромностью поведения и мягкостью своего характера. Во время суда президент спросил сыноубийцу: «Если бы сын ваш знал, какую участь вы готовите ему, согласился бы он на нее?» И отец со слезами отвечал: «Он бы на нее согласился, господин президент». Должно быть, мысль о беспомощном состоянии имеет много нестерпимой едкости. Досадный процесс этот лишил меня на некоторое время равновесия душевных сил, хотя публичный обвинитель, в конце его, очень хорошо защищал общество от упрека в невнимании к бедным классам. Вероятно, присяжные имели собственные свои мысли по этому предмету, потому что они вынесли оправдательный приговор убийце, который, впрочем, принял его без радости… Вы понимаете теперь, почему 9-го октября, в день затмения, небо покрыто тучами, и парижане лишены были дарового астрономического спектакля. Тем с большим рвением бросились они на спектакли, дозволенные им на земле министерством внутренних дел. Все залы театров битком набиты каждый вечер, а приезд знакомой нам Альбони {263} помог даже облегчить публику от того количества восторгов и энтузиазма, которое она, публика, с опасностью жизни, так долго носила в себе, не зная куда девать. Альбони имела ряд триумфов на сцене Французской оперы, и как не иметь? Свежий, здоровый голос есть такая редкость теперь везде; не знаешь, как и радоваться, если хоть импресарио какой-нибудь отыщет подобный для подмостков своих.

По сущей справедливости никак не могу отнести в пользу прошедшим месяцам и появление многих систем, клонившихся к реформе общественной организации. С одной стороны, весьма убедительно видеть столько голов и сердец, проникнутых желанием отыскать для человечества новый путь, более мягкий и приятный ныне существующего, а с другой – удовольствие это весьма ослабляется заметным отсутствием мысли, труда и изучения в произведениях. Так и видно, что книга или брошюра написаны только благородным намерением, которое, по правде сказать, предоставленное единственно самому себе, редко хорошо пишет. Под прикрытием всеобщего современного направления к отысканию законов нового общественного развития образовалась, как здесь, так и в других странах Европы, литература второстепенных действователей, которые затрагивают все вопросы при одном пособии английских чернил, листа белой бумаги и стального кутбертовского пера. Эта беллетристика, полная живого воодушевления и наполняющая теперь книжные магазины Германии и Франции, отводит глаза многих людей от настоящих задач {264} , дает произвольные решения, а иногда даже просто играет с выбранным предметом, как золотая рыбка с солнечным лучом в хрустальном сосуде. Мне показалось, господа, не бесполезным обратить внимание на нее и при всей ее прелести, при всей ее добросовестности во многих случаях совершенно отделить от серьезных стремлений науки и сознания. Если вы подумаете, что она породила мысль об умственной анархии, будто бы существующей в наше время, что она развила убеждение, будто говорить о формах народного существования легче, чем говорить о приготовлении салата `a l'oeuf [49] , то приговор мой не покажется строгим. Для большего вашего убеждения скажу вам несколько слов о двух книжках, вышедших в последнее время и которые удивительно хорошо выражают две различные манеры, принимаемые социальной беллетристикой попеременно почти во всех углах европейского континента. Я говорю о «D'emocratie au XIX si`ecle» г. Берналя {265} и о «R'eforme du savoir humain» {266} .