Парижские тайны. Том II
Шрифт:
— Сударь… вы не знаете всего. Госпожа де Фермон была ограблена самым бессовестным образом.
— Быть может, своим нотариусом? Одно время я подозревал его.
— Человек этот — чудовище. Он совершил, увы, не одно преступление. Но, к счастью, — произнесла Клеманс, думая о Родольфе, — гений, посланный провидением, утвердил справедливость. Я смогла закрыть глаза госпоже де Фермон, успокоив ее насчет будущего ее дочери. Поэтому последние мгновения она не так терзалась.
— Она поняла, что у дочери будет поддержка в вашем лице, и бедная женщина, должно быть, умерла, не тревожась.
— Я не только всегда буду живо интересоваться мадемуазель де Фермон… но ее состояние будет ей возвращено.
— Ее состояние!.. Каким образом?.. Нотариус?..
— Его заставили возвратить сумму… присвоенную им посредством ужасного преступления.
— Преступления?..
— Этот человек убил брата госпожи де Фермон и распустил слух, что несчастный покончил жизнь самоубийством, промотав состояние сестры…
— Это ужасно!.. Даже трудно поверить… Однако я всегда подозревал нотариуса, и у меня были смутные сомнения насчет самоубийства… Ведь Ренвиль был воплощением чести и верности. А где же деньги, которые нотариус возвратил?
— Они вручены почтенному кюре церкви Благовещения и будут переданы мадемуазель де Фермон.
— Маркиза, человеческому правосудию недостаточно возврата денег!.. Нотариуса ждет эшафот… потому что он совершил не одно убийство, а два… Смерть госпожи де Фермон, страдания, которые переносит ее дочь на больничной койке, — все это на совести негодяя, злоупотребившего доверием честных людей.
— Он совершил еще другое убийство, столь же ужасное, коварно подготовленное.
— Что вы говорите?
— Отделавшись от брата госпожи де Фермон и выдав это за самоубийство, чтобы безнаказанно действовать, он несколько дней назад расправился с одной несчастной девушкой, в смерти которой заинтересован, заставил утопить ее… уверенный, что ее гибель припишут несчастному случаю.
Де Сен-Реми вздрогнул; он с удивлением смотрел на маркизу, думая о Лилии-Марии, затем воскликнул:
— Боже мой, какое странное совпадение!..
— О чем вы говорите?
— Об этой девушке!.. Где он хотел ее утопить?
— В Сене… близ Аньера, как мне говорили…
— Это она, она! — воскликнул де Сен-Реми.
— О ком вы говорите?
— О девушке, которую хотело погубить это чудовище…
— Лилия-Мария!!!
— Вы с ней знакомы?
— Бедное дитя… Я нежно ее любила… Ах, если бы вы знали, как она была хороша, как трогательна… Но какое отношение вы к ней имели?
— Доктор Гриффон и я, мы оказали ей первую помощь…
— Первую помощь? Ей?.. А где это происходило?
— На острове Черпальщика… когда ее спасли…
— Спасена? Лилия-Мария… спасена?
— Одна храбрая женщина, рискуя жизнью, вытащила ее из Сены… Но что с вами?
— Ах, граф, я все еще не смею верить такому счастью… боюсь, что это ошибка… Умоляю вас, расскажите мне о ней… Как она выглядит?
— Восхитительной красоты… лицо ангела…
— Большие голубые глаза… белокурые волосы?
— Да…
— А когда ее хотели утопить?.. Она была с какой-то пожилой женщиной?..
— Она так ослабла, что только вчера смогла говорить, и рассказала нам, как все произошло… Действительно, ее сопровождала пожилая особа.
— Слава богу! — воскликнула Клеманс, пылко всплеснув руками. — Я могу сообщить ему, что та, которой он покровительствует, жива. [59] Какая радость для него, он в последнем своем письме сообщал мне об этой бедной девушке с таким глубоким огорчением!.. Простите меня, граф! Но если бы вы знали, какое счастье мне приносят ваши слова… Счастлива буду не только я, но еще один человек… который больше меня сострадал и покровительствовал Лилии-Марии! Но окажите милость, скажите, где она сейчас?
59
В это время Родольфу уже стало известно, что Певунья — его дочь (он считал ее умершей). Маркиза д’Арвиль, прибывшая только накануне, об этом не знала. За несколько дней до этого открытия принц в письме к ней сообщил о новых злодеяниях нотариуса, а также о том, что тот должен возвратить присвоенные им деньги. Благодаря заботам Бадино отыскали адрес г-жи де Фермон, проживавшей в Пивоваренном проезде, и Родольф сразу же известил об этом г-жу д’Арвиль.
— Близ Аньера… в доме одного из врачей больницы… доктора Гриффона. Несмотря на некоторые странности, огорчающие меня, он выдающийся врач. Именно к нему была доставлена Лилия-Мария, и с тех пор он усердно занимается ее лечением.
— Она теперь вне всякой опасности?
— Да, вот уже два-три дня. Сегодня ей разрешат написать ее покровителям.
— Нет, это я, граф, я позабочусь о том, чтобы известить ее друзей… я даже с радостью отвезу ее к тем людям, которые уверены, что она погибла, и горько оплакивают ее.
— Я понимаю их скорбь, сударыня, ибо, зная Лилию-Марию, невозможно оставаться равнодушным к этому ангельскому существу, а ее грация и нежность всецело побеждают каждого, кто приближается к ней… Женщина, которая ее спасла, и теперь день и ночь проводит у ее постели, так же, как она бодрствовала бы возле своего ребенка. Эта особа мужественная и преданная женщина, но такого крутого нрава, что ее прозвали Волчицей… Подумайте… Так вот, каждое слово, сказанное Лилией-Марией, ее волнует… Я видел, как она рыдала, кричала в отчаянии, когда во время тяжелого приступа доктор Гриффон чуть ли не терял надежду спасти жизнь Лилии-Марии.
— Это меня не удивляет… я знаю Волчицу. [60]
— Вы, маркиза? — изумленно заметил граф де Сен-Реми. — Вы знаете Волчицу?
— В самом деле, вы удивляетесь, — сказала маркиза, нежно улыбаясь. Клеманс была счастлива… по-настоящему счастлива… при мысли о том, как будет приятно поражен принц, когда она все ему расскажет.
Каково бы было ее упоение, если бы она знала, что приведет к Родольфу его дочь, которую он считал погибшей…
— Ах, граф, — обратилась она к де Сен-Реми, — сегодня такой чудный день… для меня… Я желала бы, чтобы он был столь же прекрасным для других. Мне кажется, что здесь должно быть много честных неимущих семей, нуждающихся в облегчении их участи, и было бы справедливо достойным образом отметить ту восхитительную новость, которую вы мне сообщили. — Затем, обратившись к сестре, которая только что дала де Фермон несколько ложек бульона, она спросила: — Ну что, сестрица, приходит она в сознание?
60
Во время посещения тюрьмы Сен-Лазар маркиза д’Арвиль слышала, как говорила о Волчице надзирательница Арман.
— Нет еще, сударыня… она очень слаба. Бедная девушка! Пульс у нее едва прощупывается.
— Я подожду, пока ее можно будет перенести в мою карету… Но скажите мне, сестрица, среди всех этих несчастных больных не знаете ли вы таких, которые больше всего достойны сочувствия и жалости и которым я могла бы помочь, прежде чем уехать из больницы?
— Ах, сударыня, сам бог вас послал… — сказала монахиня, показывая на кровать сестры Гобера, — вот там лежит очень больная женщина, достойная глубокой жалости. Она попала сюда, когда совсем лишилась сил, и беспрерывно страдает, потому что вынуждена была покинуть двух маленьких детей, у которых, кроме нее, нет никого на свете. Только что она сказала доктору, что уйдет отсюда через неделю, даже если не выздоровеет, потому что соседи обещали поберечь ее детей только одну неделю… а после этого они больше не смогут их кормить.