Чтение онлайн

Свалка была ужасная, слышны были рев, проклятия, взрывы смеха, и во всем этом не было ничего человеческого.

Внезапно шум достиг апогея благодаря двум обстоятельствам.

Вдалеке, на повороте бульвара, показалась карета с приговоренными в сопровождении кавалерийского эскорта; все сборище кинулось в этом направлении, испуская звериные вопли.

В это время со стороны бульвара Инвалидов к толпе приблизился всадник, галопом скакавший к Шарантонской заставе. На нем была голубая куртка с желтым воротником, обшитая по всем швам двойным серебряным валуном; в знак глубокого траура его штаны и ботфорты были черные, фуражка, также с широкой серебряной полосой, была обвязана черным крепом. На шорах уздечки и хомуте с бубенцами видны были гербы суверенного княжества Герольштейн.

Всадник пустил лошадь шагом, но так как продвигаться ему становилось все труднее, он вынужден был остановиться и оказался в потоке знакомой нам черни. Хотя он кричал «Берегись!» и вел коня с величайшей осторожностью, толпа стала на него кричать, осыпать оскорблениями и угрозами.

— Что он, этот тип, нам на спины, что ли, хочет въехать на своем верблюде?

— Сколько на нем серебра наляпано! — воскликнул из-под зеленой маски Хромуля.

— Если он будет нам мешать, стащим его с седла.

— Давайте спорем галуны с куртки и переплавим их, — кричал Николя.

— А если ты хоть пикнешь, распорем тебе брюхо, холуй ты этакий… — добавил Скелет, обращаясь к гонцу и хватая уздечку лошади; толпа стала такой плотной, что бандит отказался от своего намерения пройтись галопом до заставы.

Всадник, крупный и решительный мужчина, крикнул Скелету, замахнувшись на него рукояткой хлыста:

— Отпусти уздечку, а то дам по роже…

— Ах ты, поганая образина! Ты мне еще угрожаешь?

— Ну и что… я ехал шагом, просил, чтобы посторонились, не задерживали. Прибывает карета его высочества… слышны удары хлыстов… Посторонись…

— А что мне до его высочества! — крикнул Скелет. — Я его укокошу, если захочу, еще ни разу не убивал важных господ… надо попробовать.

— Долой господ! Да здравствует Хартия! — закричал Хромуля, и, напевая стихи из «Парижанки»: «Вперед, пойдем мы против пушек!», внезапно схватил ногу всадника, повис на ней всей своей тяжестью, так что тот покачнулся в седле. Эта дерзость была наказана крепким ударом рукояткой хлыста по голове Хромули. Но чернь сразу же с яростью набросилась на всадника; напрасно он вонзал шпоры в бока лошади, чтобы пробиться вперед и ускользнуть, он не смог этого сделать, не смог даже вытащить свой охотничий нож.

Его выбили из седла, повалили на землю, среди криков и свиста всадника несомненно бы убили, если б не подъехала карета Родольфа и не отвлекла на себя тупую злобу негодяев.

Некоторое время карета принца, запряженная четверкой лошадей, продвигалась только шагом, и один из выездных лакеев, в трауре (по случаю кончины Сары), стоявший на запятках, осторожно спустился, держась за дверцу. Кучера кричали: «Берегись!», и карета осторожно продвигалась вперед.

Родольф и его дочь были в глубоком трауре; он смотрел на нее с любовью и нежностью; небольшой капор из черного крепа еще более подчеркивал ослепительную белизну очаровательного лица Лилии-Марии, блеск ее белокурых волос; казалось, что голубое небо этого южного дня отражалось в ее больших глазах, лазурь которых никогда еще не была такой прозрачной и обворожительной…

Когда отец смотрел на Лилию-Марию, она нежно улыбалась, и лицо ее выражало спокойствие и счастье, но когда он отводил взор, оно становилось задумчивым, с оттенком какой-то затаенной грусти.

— Ты на меня не сердишься, что я рано тебя разбудил… хотел выехать заблаговременно, — проговорил Родольф, улыбаясь.

— О нет, отец, сегодня такое прекрасное утро.

— Видишь ли, я решил, что наше путешествие будет более интересным, если мы отправимся пораньше… и ты не так устанешь… Мэрф, мои адъютанты и карета с твоими служанками присоединятся к нам на первой остановке, где ты сможешь отдохнуть.

— Мой добрый отец, это из-за меня… это я всегда доставляю вам столько хлопот…

— О мадемуазель… не упрекайте меня… я не могу думать ни о чем другом… — проговорил принц, улыбаясь; затем с глубоким чувством продолжал: — Я так тебя люблю….. Позволь поцеловать…

Мария наклонилась к отцу, Родольф поцеловал ее очаровательный лоб.

Это произошло в тот момент, когда карета подъехала к толпе и потому стала продвигаться очень медленно. Родольф, удивленный, опустил стекло и по-немецки спросил у шедшего рядом лакея:

— Ну что там, Франц?.. В чем дело? Что за шум?

— Ваше высочество, огромная толпа, лошади не могут проехать.

— А почему собралась толпа?

— Ваше высочество…

— Ну?

— Ваше высочество…

— Говори же!

— Ваше высочество… только что услышал: говорят, там сейчас на площади казнят…

— Это ужасно! — воскликнул Родольф, откидываясь в глубину кареты.

— Что с вами, отец? — с беспокойством спросила Мария.

— Ничего… ничего… моя девочка.

— Но угрожающие крики… Слышите? Они приближаются… Боже мой, что же это такое?

— Франц, прикажи кучерам повернуть и ехать до Шарантона по другой дороге… — сказал Родольф.

— Ваше высочество, слишком поздно… мы уже среди толпы… Лошадей остановили… опасные люди…

Лакей не мог больше говорить. Ватага, готовая на все, подстрекаемая кровожадным бахвальством Скелета и Николя, внезапно с воплями окружила карету. Несмотря на сопротивление и угрозы кучеров, лошадей остановили, и Родольф увидел сквозь дверцы кареты ужасные, беснующиеся, угрожающие лица, среди которых был и Скелет; бандит подошел к дверце.

— Отец, берегитесь! — закричала Мария, обнимая Родольфа.

— Вы-то и будете высочество? — проговорил Скелет, просовывая свою безобразную морду в карету.

Если бы с ним не было дочери, Родольф при такой наглости дал бы волю своему гневу, но сейчас он сдержанно ответил:

— Что вам угодно?.. Почему вы нас останавливаете?

— А вот так, захотел и остановил, — ответил Скелет, положив свои костлявые руки на край дверцы. — Всему свой черед… Вчера ты давил негодяев… сегодня негодяи уничтожат тебя, попробуй только пошевельнуться.

— Отец… мы пропали! — прошептала Мария.

— Успокойся… я понимаю… — сказал принц, — сегодня последний день карнавала… Эти люди пьяны… я от них отделаюсь.

— Надо заставить его выйти… вместе со своей шлюхой, — кричал Николя, — как они смеют давить нас, бедных людей!

— Мне кажется, вы изрядно выпили и хотите повторить, — проговорил Родольф, вытаскивая из кармана кошелек. — Держите… вот вам… не задерживайте больше карету. — И он бросил им кошелек.

Хромуля схватил его на лету.