Чтение онлайн

Месса наполняла меня радостью. Мать пела. Чистый, звонкий, хорошо поставленный голос, без всякой дрожи. Люди оборачивались, чтобы посмотреть на нее, я слышал шепот за спиной:

– Какой прекрасный голос!

– Немного театральный, – отвечала какая-то чопорная дама.

Выйдя из церкви, я бросался в объятия Розали. Я хотел, чтобы все знали, что это моя мать. Мы возвращались домой, как двое влюбленных. Тетя следовала за нами, неся покупки к обеду.

Однажды вечером мать, не предупредив меня, не вернулась домой. Я чувствовал, что бабушка, тетя и брат очень обеспокоены. На их лицах я читал какое-то отчаяние. Меня отправили спать. Но спать я не мог. Несколько раз я вставал, чтобы проверить, нет ли матери в спальне. Дверь ее комнаты была открыта, света в комнате не было. Я тихонько подошел к кровати, она была не разобрана. Я вернулся в свою комнату.

– Что ты делаешь? – спросил брат. Мы спали с ним на одной кровати. И добавил: – Она не вернется, она уехала.

Я заплакал. Почему она мне ничего не сказала? На следующий день родственники подтвердили мне это:

– Анри прав, твоя мать уехала.

Я сидел около переносной печки, моей «подруги», и плакал, уткнувшись носом в шерсть Каргэ, собаки, которая как будто понимала меня.

Четверг я проводил в стоявшей в саду хижине, раньше служившей гаражом для велосипедов. Я оборудовал хижину как маленький домик: старый матрац заменял кровать, я смастерил занавески, мебель в соответствии с размерами жилища, такого тесного, что, протянув руки, я мог коснуться его деревянных стен, а чтобы туда проникнуть, нужно было нагибаться. У меня была спиртовка, посуда, выигранная во время ярмарочного праздника. Я питался десертами, которые готовил из шоколадного порошка.

Сколько слез я пролил здесь! Когда я чувствовал, что кризис проходит, я находил способ вновь вызвать его, рассказывая какие-то заученные на память стихи или повторяя бессмысленные слова. Я становился великим актером, каким мечтал стать.

Обычно это заканчивалось любовной сценой, которую я разыгрывал сам с собой.

Потом я слышал голос тети, разыскивавшей меня. Я поспешно одевался.

– Ну что ты там делаешь целый день?

– Ничего, я играю.

Наконец письмо. Мне дают его.

– А что, конверта нет?

– Нет, письмо адресовано мне. Твоя мать вложила два письма а один конверт. Нет смысла платить за две марки.

Как я хотел получить письмо, адресованное лично мне, но тетя была скупа. Розали часто над ней подшучивала из-за этого. Я пошел читать письмо в свою хижину. Это было нежное письмо:

Все это было подписано – М.Л. Вассор.

В ответ я написал отчаянное письмо, полное любви. Я спросил адрес.

– Дай мне твое письмо, я положу его в один конверт с моим.

Проклятая экономия! Как бы я был счастлив подписать конверт и отнести письмо на почту!

С каждым новым письмом приходило разочарование. Почему мать так долго отсутствует? Ведь со времени ее отъезда прошел уже год! Что от меня скрывают? Она уехала не с Жаком, поскольку он время от времени заходил к нам. Тетя и бабушка часто ездили в Париж, тогда как до отъезда Розали бывали там редко. Брат ушел из лицея. Тетя нашла ему работу в «Ля Провиданс», страховой компании, где работал ее муж. Он должен был добиться там хорошего положения. Однажды он вернулся домой раньше обычного, бледный и расстроенный.

– У меня случился эпилептический припадок, – сказал он. Он хотел рассказать, как это случилось, но его начала бить дрожь, и он объяснил: – Я не буду рассказывать, потому что могу вызвать новый припадок. Я не хочу больше возвращаться в «Ля Провиданс», никогда, я просто не смогу…

Мы были потрясены. Его согрели, уложили в постель. Тетя, обожавшая его, спряталась, чтобы поплакать.

– Мама скоро вернется, – сказал я с надеждой.

– Нет, твоя мать не вернется.

Тетя произнесла это резко, будто хотела заставить меня замолчать. Брат спустился обедать. За столом он неожиданно поставил стакан, из которого собирался пить, со словами:

– Я больше не смогу пить из стакана, именно тогда, когда я посмотрел на дно стакана, из которого собирался пить, это и началось.

Анри дрожал. Лицо его подергивала гримаса. Вставая, он уронил стул.

– Анри! Анри! – вскрикнула тетя.

Анри упал и начал кататься по полу. Казалось, он борется с невидимыми силами. Он бился головой о паркет, а тетя и бабушка старались удержать его, чтобы он не поранился о раскаленную печку. Наспех нацепив шляпу и пальто, тетя побежала за врачом. Я в ужасе забился в угол комнаты, повторяя:

– Анри! Анри!

Вскоре тетя вернулась с врачом, жившим неподалеку от нас.

– Это не эпилептический припадок, – сказал он, – у него не идет пена изо рта, это нервный припадок. При его рождении использовали щипцы?

– Да, – сказала тетя.

Врач прописал гарденал, который Анри предстояло приниматъ до конца своей жизни, отравленной вечным страхом перед приступом. Поздней приступы стали повторяться реже и наконец прошли совсем. Анри продолжал принимать свой гарденал. Мы считали, что он ему больше ни нужен. С согласия фармацевта мы заменили гарденал безвредным лекарством. У него снова начались припадки.

Я не в силах был понять, как мать могла не вернуться, зная, что брат болен. В поисках ответа тайком от моих милых старушек я перерыл весь дом. Я нарушил даже табу Розали – открыл ящики ее стола и шкаф. Содержимое я потом снова аккуратно клал на место, чтобы никто не заметил моих поисков. Приподняв постельное белье, я обнаружил барабанный револьвер. У моей матери был револьвер, как у Пирл Уайт. Я прикрыл зеркальную дверцу шкафа и увидел себя в зеркале с оружием в руках. Я прицелился в свое отражение, играя в самоубийство, приложил револьвер к виску. Вдруг подумал, что, может быть, он заряжен. Посмотрел – в нем было шесть пуль. Какая жалость! Я не могу нажать на курок! Но если я выну пулю, находящуюся напротив бойка, я смогу выстрелить, ничего не опасаясь. Так я и делаю, вынимаю эту пулю, не зная, что, нажав курок, я поверну барабан и вылетит другая пуля. Теперь я могу играть. Я смотрю на себя в зеркало. Я в отчаянии, я плачу, бормочу душераздирающие слова прощания, подношу револьвер к виску. Нажимаю на курок. Он такой тугой, что мне не удастся его сдвинуть, я произношу:

– Розали!

Нажимаю сильнее – раздается выстрел. Гром в ушах и звон разбитого стекла. Я дрожу, трясусь, как от холода. Инстинкт ли заставил меня слегка отвести револьвер от виска? Или это произошло из-за усилия, которое мне понадобилось, чтобы держать оружие прямо? Не знаю, но, весь дрожа, я стою перед разбитым оконным стеклом, глядя на спинку стула, пробитую пулей. Прибежали встревоженные бабушка и тетя, вырвали у меня из рук револьвер.

– Жан! Что ты наделал?

– Ничего, я играл.

– Но зачем ты это сделал? Говори, мы не станем тебя ругать, только говори, умоляем тебя, говори!

Тетя и бабушка в слезах. Вдруг я понимаю, они решили, что я хотел покончить с собой. Я молчу. Спускаюсь в столовую. Как всегда, забираюсь в свой обычный угол, около печки. «Маленькое чудовище» снова вынырнуло на поверхность. Я становился очень интересным. Ребенок, который хотел покончить с собой. Может быть, Розали вернется.

Она вернулась.

Радость, восторг, смех, слезы. Я не переставал целовать ее. Я вновь страстно обнимал мамин халат из красной бумазеи, весь в заплатах, которого мне так недоставало. Я зарывался в него носом, я пьянел от этого неуловимого аромата. Даже в наряде Золушки моя Розали была самой прекрасной в мире! Ее маленький носик был чуть-чуть вздернут, ровно настолько, чтобы придать еще большее очарование. Синева моря должна казаться серой рядом с синевой ее глаз. Я целовал ее ладони, руки, шею. Я хотел целовать все, что обещал целовать в конце каждого письма к ней. Радость окрыляла меня и звала к приключениям и опасностям.