Чтение онлайн

– Бог даст, все будет хорошо.

Свадьба была красивой и немноголюдной: несколько подруг дочери, пара коллег, моя жена Алена со своим новым мужем, с которым я легко нашел общий язык. Как, впрочем, и с Дашиным французом – он неплохо говорил по-русски и был по возрасту ко мне гораздо ближе, чем к нашей дочери. Это единственное, что меня в нем смущало.

Люсе я снова позвонил из ресторана. Она ответила не сразу. Вот, наконец, послышался ее бесцветный голос, но обращалась она вовсе не ко мне. Она шептала молитву.

Потом вдруг перестала и сказала ясно:

– Я в маске. Тяжело дышать.

Я понял, что Люся бредит. Позвонил соседке, попросил, чтобы она вызвала «Скорую». А сам поехал в Домодедово и взял билет на ближайший рейс.

Когда мы заходили на посадку, наступало утро. Все самолеты западного направления снижаются и набирают высоту над нашим краем города, и в ясную погоду из иллюминатора виден брусок нашего дома среди других таких же крошечных брусков. На этот раз мне показалось, что от подъезда отъезжает «Скорая», в которой везут Люсю. На летном поле расползался, образуя черные дымящиеся дыры, выпавший накануне снег.

Днем позже Люся умерла. Не от свиного гриппа. От менингита. Эта грозная болезнь как раз и начинается с сильнейшей лихорадки, сыпи и невыносимой боли в голове. Кого было винить – зачумленную участковую, которая забыла, чему ее учили в институте? Врачей в больнице, упустивших время? Подозревая пневмонию, якобы вызванную гриппом, они поставили диагноз слишком поздно, когда уже ничем нельзя было помочь.

Не знаю. Я винил себя. Не надо было уезжать. Не надо было оставлять ее одну.

Божью рабу Людмилу отпевал отец Викентий. Казалось, на ее лицо в гробу надета маска. Белая пластиковая маска. Даже без прорезей для глаз.

Голос священника звучал пронзительно и страшно, как иерихонская труба. Закончив петь, он прочитал нравоучение. Напомнил, что все мы смертны, что жизнь – лишь тонкий волосок в руках у Господа, и никому неведомо, когда Он оборвет его. А я подумал: для тех, кто каждый день висит на тросе вдоль стены, эта метафора приобретает вполне конкретный смысл.

Люсю похоронили рядом с моей мамой на липовой аллее. Деревья с черными стволами стояли над могилами, как статуи, отлитые из чугуна.

На следующий день я подал заявление об уходе и через две недели вышел из редакции свободным.

Я знал, что мой сосед по лестничной площадке ставит еврорамы и что его напарник сломал недавно палец на руке. Я заменил его на месяц, а потом так и остался в их бригаде. По своей прежней деятельности особо не скучаю. Газетная работа не лучше и не хуже любой другой, включая установку оконных рам. Недавно я сделал для себя открытие: работа ведь от слова «раб». Странно, что мне, всю жизнь имеющему дело со словами, не приходило раньше это в голову. Пожалуй, теперешний вид рабства я переношу гораздо легче.

Вот только не могу отделаться от настоятельной потребности писать. Мечу слова в бездонное пространство Интернета. Пусть безответно.

Леха

Сегодня Леха не вышел на работу. И никому из нас не позвонил. Он часто исчезает среди бела дня или прогуливает утро, но чтоб совсем пропасть – на моей памяти такого не бывало. Хотя, конечно, с ним может случиться что угодно.

Леха – героиновый наркоман. Я это не сразу понял, заметил только, что он все время хлещет воду – любую, без разбора. В одной квартире, где мы вставляли рамы, не было холодной, так он открыл горячую – вонючую и мутную – и жадно выпил прямо из-под крана. Я попытался вразумить его, он отмахнулся:

– Да мне плевать.

У Лехи правильное ясное лицо, а волосы без цвета, слабые, зубов половины нет. Хотя ему всего лишь двадцать пять. Леха моложе моей Люси.

Однажды я увидел сверху, с седьмого этажа, как мой напарник пьет из лужи. Из колеи разъезженной бетоновозами проселочной дороги.

Я стал брать на работу питьевую воду. Разве мне трудно бросить в багажник упаковку? Он усмехался:

– И надо вам грузиться, Алексей Петрович.

Но воду из бутылок пил.

Я раньше близко наркоманов никогда не видел, хотя и жил с ними бок о бок: несколько лет в нашем подъезде на полу валялись шприцы. Пик наркоэпидемии пришелся на школьные годы нашей дочери. В их классе почти все парни и многие девчонки перепробовали травку, а кое-кто и героин. Один уже студентом сел, другой под кайфом выпал из окна – и это выпускники элитной школы с углубленным изучением английского языка. И с нашей Дашкой, примерной ученицей, тоже происходило нечто странное, но я никак не мог добиться, что. Она от нас закрылась наглухо – и от меня, и от жены. Впрочем, Алена полагала, что я зря гоню волну. А может, просто ей не удавалось поговорить с дочерью по душам. Уже в Москве Даша призналась, что в десятом классе влюбилась в наркомана. В того, кто после сел. Но безответно – Бог помиловал. Его интересовала только доза. В противном случае страшно подумать, чем бы все закончилось. Он мог бы дать ей первую дорожку. Она могла бы попытаться вытащить его – напрасно. Спасение тех, кто не желает быть спасенным, – дело безнадежное, скорее сам пойдешь ко дну.

А Леха – уникальный наркоман. Он зарабатывает себе на дозу из последних сил. И даже отдает немного денег матери, которая воспитывает его сына.

Жена у Лехи тоже есть. Они учились вместе в архитектурном институте, который Леха бросил после второго курса. Бюсты, видите ли, ему рисовать надоело. Однако несколько его картин взяли на выставку. Однажды он их показал мне на крошечном экране своего мобильника. Там трудно было что-то разглядеть, но все же я почувствовал по звучному сиянию цветов, что это настоящие работы. Леха писал акриловыми красками по ржавому железу. Он подбирал на улице погнутые листы с дырявыми краями, чуть выпрямлял их и пускал по ним светящихся жар-птиц и рыб с зелеными глазами.

А Лехина жена сидит в тюрьме. За сбыт наркотиков. Как утверждает Леха, по ошибке. Зашла к подружке – а там облава. Подкинули бедняжке героин, сколько-то граммов, потянувших на пятилетний срок. В полиции Лехе сказали: если к утру достанешь десять тысяч, жену отпустим, не будем дело заводить. У Лехи денег не было. Он позвонил отцу, поднял его с постели среди ночи. Тот и узнал сына не сразу, а вникнув в суть проблемы, с ходу заявил:

– Во-первых, я тебе не верю. А во-вторых, не помогаю наркоманам. Да и наличных денег дома не держу.

И я бы Лехе не поверил. Вернее, не столько Лехе, сколько в невиновность его жены.

Но денег бы, наверное, дал.

С тех пор Леха отцу ни разу не звонил. Они и раньше общались крайне редко. Отец ушел от матери, когда Алеше было восемь. Деньгами, правда, помогал. Насколько мне известно, он человек успешный. Когда узнал, что Леха на игле, готов был оплатить лечение. Леха ему сказал:

– Не парься, батя.

Услышав от него эту историю, я заочно поддержал его отца.

– Может быть, стоило попробовать?

Он глянул на меня, как взрослый на неразумного ребенка.

– Да бросьте, Алексей Петрович.

В тот день я ставил рамы в паре с Пашкой. После обеда мы вышли на балкон, он покурить, а я набрать еще раз Лехин номер. Вместо гудков в ухе звучала какая-то уродская мелодия из тех, что выбирают молодые люди, а я смотрел на пестрые леса и речку, виляющую по болотам.

И вдруг увидел Леху. В метрах трехстах от нашей стройки. Он сидел под берегом ручья, у кучи вынутой когда-то экскаватором земли.