Чтение онлайн

– Кто таков?

Заперли.

Ленский

Новая жизнь, полная молодым энтузиазмом до краёв, исключала драматизм из повестки дня. Само понятие безысходности она вытесняла в прошлое, как свет вытесняет мрак. Жизнь, ты прекрасна!
– не уставал радоваться Лев Витальевич в свои пятьдесят семь. Но вот парадокс: великий артист, лучший Ленский национальной оперы, Лео Собини на высоте 1920-х скучал по... мраку. По напряжению не коллективной, не всенародной, а личной страсти, по столкновению со злом, без которого невозможно искусство. Он неустанно и с большим аппетитом драматизировал всё вокруг себя - от символики небесных светил до коммунальных неурядиц. Сотню раз умиравший на сцене от руки друга, Лео Собини, как охотник на дичь, выждав приличную паузу, отправился по следу загадочного гостя, покинувшего компанию в таинственном смятении духа.

Дичь сегодня открылась ему в виде старого цветочного горшка, полного окурков. Лев Витальевич онемел в суматохе чувств: окурки - с одной стороны, возмутительная дрянь, с другой стороны, улика уважаемой мужской драмы. Горшок стоял под рукой Андрюши, согбенно сидящего в плетёном кресле на балконе. Лев Витальевич сел в такое же, ближнее.

– Не помешаю? Кур?те, кур?те! Когда погиб мой сын, я тоже закурил. Был уверен, что жизнь моя кончилась.

Лев Витальевич сделал паузу, ожидая участия.

– А она не кончилась, - произнёс Андрюша.

Хозяин с удовольствием услышал в интонации партнёра рифму - одно и то же звучание, но разного смысла.

В доме напротив горело единственное окно, оба вглядывались в него, ничего не ища, но неотрывно.

– Плохо человеку, когда он один, - пришло на ум тенору.
– Горе одному, один не воин...

Это было деликатное приглашение к беседе.

– Как вы думаете, Лев Витальевич, от чего погиб Маяковский?
– принял приглашение баритон.

Они заговорили об одиночестве человека среди людей. Тенор Лео сокрушался о судьбе поэта, а баритон Андрей пел дифирамбы коллективизму. Оба транслировали чужие мысли: тенор - Ленского, а баритон - Ленина. И обоих это устраивало: тенора потому, что он уступал позиции и погибал во имя искусства; а баритона потому, что он выкарабкивался из своего личного одиночества к людям, к стройке на станции Сюгинской, к общежитию, общечувствованию. Ленский и Ленин - единство противоположностей, диалектика. Дуэт.

– Лев Борисович, - внезапно сменил тональность Андрюша.
– А вот та песня - про полтину...

– Да-да?

– Это перевод с немецкого?

– С немецкого, да.

Гость глянул недобро. Окно погасло.

– Но это же строевая, германская?!

– Может быть, а почему нет? Прекрасная походная песня, бодрит!

– Бодрит, да, - сквозь зубы цедил воин.
– Мы в окопах её ненавидели.

– Андрюша, война уже десять лет как кончилась!

– Похоже, она никогда не кончится. Или вот - любовь. Кончится она когда-нибудь или нет?!

Плечистый силуэт гостя требовательно надвинулся на Собини, в полумраке стали видны глаза: прицельные глаза стрелка. Прямой вопрос сбил Лео Собини с котурнов, и профессиональный певец любви немедленно провалился в иную стихию беседы - без театра, без метафор, без горящего окна - о главном напрямик и вслух. У него было всё готово, не хватало лишь подходящего собеседника: не театрального, не лукавого, не заинтересованного ни в чём, кроме подлинного слова, кроме истинного откровения или честного признания в бессилии. Этот, Андрей, не знал ответа! Все друзья-приятели вокруг великого артиста знали, а этот, Андрей, не знал и остро нуждался - не в бесплатном супе, не в контрамарках - в любви.

И Лео, как юноша, пустился отвечать, вынимать из-за пазухи и раскладывать перед понимающим человеком свои драгоценности: горькие слова любви несчастной - к погибшему сыну Юрию, к растаявшей в прошлом девушке Нине. Никому он тех слов не говорил, даже случайному попутчику в купе, а если и произносил их, то напрасно, зря. Невозможно: даже если бы явился ему сюда, на балкон, воскресший Юрий, даже если бы вдруг помолодела Нина, разговор с каждым из них был бы другим, и не о том, и не нужен. И нечто, и туманна даль.

– Вот она говорит мне: ты любишь не меня, а свою любовь! Я падаю на одно колено, я плачу и клянусь: ты одна, ты мне дороже жизни, - и, видит Бог, это правда! Жизнь не нужна, дайте мне мою любовь! Одну её ищу, одной ей верен я всю жизнь, она имя Бога. И не моя вина, если живая, уставшая женщина выходит из светлейшего образа, садится на полосатый диван и приглашает меня забыть небесный идеал и служить прошлому как божественному совершенству. Я люблю её - но уже... без неё.

Ноша

Андрюша выдохнул, но тяжесть не выходила из нутра. Такая близкая, понятная, Контин была невыносимо далека и совсем не понятна. И эта страна, Франция, - как она живёт под немцами?! Как её земля не загорится?!

Контин помешкала, потом села напротив, заглянула Андрюше в глаза, взяла за руку.

– Слушай. Запоминай. Здесь другие немцы - резерв. Ландвер. Резерв. Понимаешь? Кивни головой. Они строят стены, копают траншеи. Они не стреляют. Один тебя выведет к своим. Йозеф. Он не любит войну. Понимаешь? Ты его не бей. Он тебе поможет.

Контин села рядом. Накрыла Андрюшин кулак своей ладонью. Спросила участливо:

– Ты любишь войну?

Андрюша не мог говорить, не хотел. Окаменело всё.

– Я не люблю войну, - говорила Контин.
– Я на войне зарабатываю много денег. Это плохо. Я не люблю это. Я несу конфеты, сигареты русским - они говорят: хорошо. Я несу конфеты, сигареты немцам - они говорят: хорошо. Что плохо? Рюша! Что плохо?

Андрюша с трудом, руками ворочал свою голову влево и вправо.

– Ты любишь меня?
– уставился он на Контин.
– Ты любишь меня?

– Я люблю тебя.

– Где моё кольцо? Я дал тебе кольцо. На палец. Где кольцо?

– Пуавр. Там.

– Во-от. Твоё - там. А моё кольцо - вот оно.

Андрюша поднял растопыренные пальцы с медяшкой.

– Буквы - видишь? "Кон-тин" - твоё имя.

Тинка засмеялась. Вскочила, полезла в коробку, вытянула мулине– красную, синюю и белую нитки. Скрутила их в жгут, разрезала ножницами надвое. Одну половинку привязала на палец Андрюше.

Другую он привязал на пальчик ей. Поцеловал.