Чтение онлайн

— Бутылку вот у Шатуна выспорил, как с куста снял, — продолжал хвастаться дядька Федя. — Не петух — орел! Может, претензия у него какая к тебе, это надо разобраться. Моих девок, — он имел в виду своих дочерей, Валю и маленькую Аннушку, — вроде не тиранит, не жаловались. А не уймется, так мы мигом…

Бабушка Маня, узнав про петушиные бои, рассердилась на сына.

— Ишь, выдумал что, петухов стравливать. Хуже малого ты, Федька, беда мне с тобой. С котом вон что недавно учудил…

Дядька Федя, чувствуя за собой вину, помалкивал. Он недавно, опять же по пьяной лавочке, трезвый разве такое придумает, — научил кота Барсика огурцы есть. Сидят оба на крылечке, Федя стопку за стопкой дергает и приговаривает только: дергунчик раз, дергунчик два, — да огурчиком закусывает. Барсик рядом сидит за компанию, не уходит, стопку, понятное дело, принять на грудь, как Федя, не может, кот он все-таки, а не загулявший колхозный тракторист, но огурцы из рук хозяина принимает, ест, и ест охотно. По всему видно, что они ему по нраву пришлись. Смотрит жадными глазами и только мурлычет от удовольствия.

— Проверено: соленые, малосольные и маринованные, только хрумкает, — радостно сообщил бабушке Мане Федя, расхваливая кота.

Та, как всегда, руками всплеснула:

— Обормот ты, Федька, как есть обормот, сил моих уже с вами не хватает. Да виданное ли это дело — кота огурцами кормить! Вот начнет он их прямо с грядки хрумкать, тогда сам поглядишь… Как ухаживать, так вас никого нету, а как хулиганничать, так живо поспеете. Ладно, Барсик только у нас будет огурцы жрать, а ну, как к соседям в огород заберется?! Пришибут кота. Это ж надо такое удумать!

— Ну-у, завела, и всегда-то я у вас кругом виноватый…

Подошедшая к этому времени Настя, Федина жена, шустрая, крикливая бабенка, тоже поддала ему жару.

Оказывается, Федя, обкашивая траву возле пруда, что находился у них на усадьбе, перестарался и скосил куст ревеня.

— Черт его знает, — разозлился дядька. — Растет — здоровый, как леший, лопух и лопух.

— Ладно, — зловещим шепотом пригрозила Настя, — напеку я вам всем пирога с ревенем, напеку… У Людки-бригадирши весной еле выпросила корень, чтобы посадить. Разведу, думала, растение витаминное не хуже людей, а ты… Леший, передразнила она мужа. — Сам хуже лешего, когда нажрешься. Жди теперь, когда он отрастет, — опять запричитала Настя.

Федя схватил начатую бутылку и умелся с глаз долой от греха подальше.

— Ну, заели бабы, — жаловался он Кольке и Барсику, смачно хрустя зеленым лучком, припасенным на закуску. — Эка невидаль — ревень, сто лет бы его не видеть. Подумаешь, какой помидор!

Дядька своего племянника любил, кругом одни бабы, а тут мужик растет!

— Я Федя, а ты по батьке тоже — Федорович. Тезки мы с тобой.

— Это когда он ещё Федоровичем-то будет, — вздыхала бабушка. — Сколько воды утечет.

Незадачливая судьба дочери Тамары, Колькиной матери, не давала ей покоя, одна ведь сына-то ростит, одна, поди, как тяжело. На людях бабушка Маня никогда виду не подавала, что переживает за любимую дочь, но болело сердце, болело. Тамара — красавица, умница, а с мужем вот развелась, и о новой семье слышать не хочет.

— Есть у меня семья: сын и я, никого нам больше не надо.

Бабушка Маня больше других внучат отличала Тамариного сына, который каждый год приезжал на лето в Ежовку. Хороший мальчик растет, не балованный, смышленый, уважительный, озорует вот только иногда, но ведь мал еще, кто в его возрасте не озоровал.

А с петухом Колька в конце концов поладил.

— Ну что, куриные мозги, будешь драться, отправят тебя под топор, — говорил Колька петуху, когда тот по привычке припускался за ним.

Петух останавливался, словно понимал, о чем речь, и, кося злобным маленьким глазом, боком отскакивал в сторону.

— Претензия, не претензия, а придется тебе, мил-человек, — повторял Колька часто слышанные от бабушки Мани слова, — посмирнее быть, ишь, разбегался.

Сейчас, стоя в безмолвной темноте, Колька даже голос своего противника был рад услышать. Родной все-таки петух, не чужой! Вот и не страшно совсем стало, улыбнулся он.

В этот момент со стороны деревни донесся девичий визг и басистый хохот. Парни с девками гуляют, далеко слышно. У Баскаковых на скамейке собрались. Значит, ещё кто-то не спит, совсем обрадовался Колька. И решился.

— Жди меня здесь, только, гляди, не уходи никуда, — сказал он Славику и свернул с дороги к Пименову дому.

— Ага, — не попадая зуб на зуб и стараясь унять непонятно почему начавшуюся дрожь, выдохнул Славик.

Оказывается, одному оставаться было ещё страшнее, чем идти вместе с другом в проклятое место. Он был уже готов кинуться за Колькой, пока тот был рядом, всего в нескольких шагах, но беззвездная ночь, как злая волшебница, словно приковала его к тому месту, где стоял. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой. А ещё говорят, что нет колдунов на свете… На свете, может, и нет, а здесь, у Пимена, наверняка водятся.

А Колька тем временем шел по заросшей тропинке к дому.

Всего год, как дом стоял нежилым, а, казалось, что сроду здесь никто не селился. Узкая тропинка проросла травой, и башмаки мальчика мгновенно промокли.

«Надо было сапоги надеть», — запоздало подумал он.

Они со Славиком уже несколько дней вертелись возле дома. Внутрь не лазили, но вокруг все рассмотрели, как следует.

Да и как днем залезешь? Мишка Шатун пас недалеко деревенское стадо. Он, приметив ребят, глаз с них не спускал. Кто его знает, что у этого чумового, на уме? Все ребятишки в деревне его опасались, Шатун, он и есть Шатун, ничего доброго от него ожидать не приходилось.

Он, издали грозя Кольке и Славику пастушьим кнутом, пугал:

— Вот скажу вашим, что здесь шастаете, живо с поротыми задницами бегать будете!..

Плетка Мишки Шатуна, извиваясь, как толстая черная змея, громко щелкала. От этого мерзкого звука мальчишек мороз продирал по коже.

— Брр, — передергивал плечами Колька, а у Славика и вовсе поджилки тряслись.

Пастух был прав, старшие их бы точно не похвалили, если бы прознали, что ребята повадились шляться на Выселки. Мест, что ли, для игр других нет?

А с Шатуном и вовсе связываться было опасно, поэтому мальчишки решили идти сюда ночью, когда все заснут и никто не станет за ними подглядывать. Трусоватому Славику ночью идти совсем не хотелось, но отстать от приятеля он не мог.

С тех пор, как умер Пимен, дом был необитаем. Он так и стоял, как при жизни хозяина, большой, черный, пугая людей и птиц. Даже забор, поставленный Пименом, сохранился почти нетронутым, только в одном месте завалился, со стороны палисадника. Это тракторист, забурившись на Выселки по пьяному делу, свалил, а так бы ещё сто лет стоять забору. Во дворе тоже все осталось, как при хозяине, никто ничего не стащил, ни на что не позарился. Боялись люди этого дома. У кого другого и при живом владельце, не успеешь моргнуть, все попятят.

— Ну е-мое! — орал дядька Федя, когда со двора ночью свезли громадную железную бочку, припасенную рачительной бабушкой Маней.

Эту самую бочку Федя с матюгом самолично закатил под угол терраски, чтобы там скапливалась дождевая вода, стекая с крыши.

— Народ какой: что гвоздями не приколочено, все уе…ут! — долго ещё разорялся он.

Страшно ругался тогда дядька и пригрозил завести кобеля, чтобы яйца поотрывал на хрен любителям до чужого добра.

— На что нам кобель цепной, — останавливала разошедшегося сына бабушка Маня. — Его ведь как поросенка кормить надо. Жрать-то сколько будет! Дружков бы своих непутевых поменьше приваживал.