Чтение онлайн

Разговор шел о нем, о Косте, и вел его Леонид Сычев, местный милиционер по прозвищу Лоскут.

— Это что за кент?

— К Василию Доронькину приехал. Вроде из Москвы.

— А ты откуда знаешь?

— Говорят, — уклончиво сказала женщина.

— А звонил кому?

— В столицу. И вчера, и сегодня.

— Он и вчера звонил?

— Да, только по другому телефону.

— Все-то ты, Ксюха, знаешь, — Леонид, перегнувшись через невысокий деревянный барьер, притянул женщину к себе.

— Пусти, увидит кто, — вяло сопротивлялась она.

— А тебе какая забота, мужа нет, синяков не наставит.

— Меня твоя Галина и так на каждом углу позорит. Орет, что проходу не даю. А мне больно-то надо за чужие грехи отвечать. У тебя таких, как я, в каждой деревне…

— Ну, не в каждой, — ухмыльнулся Ленька.

— Отстань, говорю.

— Да что ты все отстань, да отстань, недотрога какая, — Сычев запустил руку под кофточку. — Сегодня к тебе загляну на чаек. Не прогонишь?

— Ага, как в песне поется, приходи, мол, на чаек, выпьем водочки.

— И водочки можно. Кто нам мешает?

— Ох, Ленька, допрыгаешься. — Ксения вырвалась из цепких рук и опустилась на стул.

— Ксюша, кому этот фраер вчера звонил, случайно не слышала?

— Слышала. Он вчера по моему телефону разговаривал, в кабинке связи не было. Славику какому-то.

— Славику? — красная морда милиционера напряглась. — Это какому же Славику, уж не Доронькину ли?

— Не знаю.

— А говорил что?

— Не прислушивалась я.

— А все-таки?

— Говорил, что кто-то приехал. Спрашивал, когда тот здесь появится. Еще места нахваливал, — улыбнулась женщина. — А какие здесь места? Самые обычные. Грязь да скука.

Хлопнула дверь. Сычев мгновенно выпрямился и, придав лицу значительное выражение, обернулся.

В помещение вошла бабка Дарья в темном платочке, та самая, что недавно честила Леньку Сыча на весь автобус.

— Мне бы телеграмму отправить.

Ксения сделала вид, будто старательно пересчитывает деньги. Лишь немного растрепанные волосы и заливший щеки румянец напоминали о посягательствах Сычева.

Бабка Дарья все поняла правильно, её неодобрительный взгляд остановился на распахнутой кофточке.

Сыч, подмигнув Ксении, чтобы помнила уговор про вечер, направился к выходу. Ему эта старая ведьма ничего в глаза не скажет. Он при исполнении служебных обязанностей, Ксюхе вот, наверное, сейчас достанется.

Он не ошибся. Едва за ним закрылась дверь, бабка Дарья принялась стыдить женщину.

— На кой тебе сдался этот кобелина, опомнись. Сын растет, перед ним стыдно.

— Да что вы все меня достаете, это нельзя, то нельзя. Живу, как хочу!

— Да ладно бы кто другой, а то этот… Хуже его и мужика-то нету.

— Много вы все понимаете, — огрызнулась Ксения.

— И понимать нечего, нет мужика, и этот не мужик.

— Где же хорошего взять? Они все давно при деле. Хороший от жены не побежит. На весь поселок три с половиной мужичонки незанятых осталось, да и те пьют.

— Пьют, окаянные, — вздыхала бабка.

— Я ведь ещё молодая.

— И, милая, я весь век без мужа прожила. Как с войны не пришел, так и живу одна.

— А чего хорошего-то?

— Хорошего мало, — согласилась старуха. — Только Леньку твово, чует мое сердце, скоро попрут из милиции. Он только этим и жив, должностью своей. Как же — власть, что хочу, то и ворочу. Они, Сычи, все такие. Батька самого Егора немцам служил, его сослали после войны, так в Сибири и сгинул.

— Ну, если всех родственников вспоминать, кто когда сидел… — отмахнулась Ксения.

— Ты рукой-то не маши, — обиделась старуха. — Кто, может, и зря сидел, а папаша Егорки за дело. Помню, как из-за него людей в бане пороли, да шкуру спускали.

Телефонистка насупилась, но бабку Дарью не пербивала.

— Ладно, дело прошлое, только у них весь корень гнилой. Раньше семейство в Ежовке проживало, потом, как деревню под снос, сюда перебрались, на центральную усадьбу. С Егоркой Сычем, батькой Леньки, не каждый мужик в деревне здоровался. Его скопидомом называли, да ещё пауком зловредным. А уж завистлив… У него любимая поговорка была. Что такое счастье? Это не когда у тебя есть корова, а когда у соседа корова сдохла.

— Баба Дарья, вы то откуда все знаете?

— Знаю, — улыбнулась старушка. — От людей ничего не скроешь. Думаешь, никто не видит, как Ленька браконьерам да ворам потворствует? Подожди, его ещё потянут… Не зря и прозвище дали — Лоскут. Говорят, в детстве так обозвали.

— За что? — вырвалось у Ксении.

— Не помню толком. Крохоборничал, видать, вот и наградили. У нас зря не назовут. Его ещё Сучонком называли. Не вяжись ты, девонька, с ним, не вяжись. Может, найдешь себе кого.

Ксения вздохнула.

— Слышали, у Веры Пчелкиной мать умерла? — спросила она.

— Да, — горестно кивнула баба Дарья. — Все там будем. Отмучилась Люба. Рак у неё был. Матрена из Степаников, она им родней приходится, на поминках была. Сама Матрена-то тоже едва живая, но пыхтит еще. Катька Доронькина, говорят, напилась, на поминках чуть ли не песни пела. Стыд-то какой! Водку как хороший мужик хлещет. Она тоже с этим твоим одно время схлестнулась.

— А сейчас? — спросила Ксения.

— Сейчас не знаю, а врать не буду. С женой своей Галиной он никогда не разведется. Батька не даст. Так и будут тебя на весь поселок славить. Говорю тебе, девка, не вяжись ты с этим кобелем, — опять повторила бабка Дарья.

А Ленька Сыч, выйдя из здания почты, крепко задумался. Значит, этот парень, приезжий, звонил Доронькину. А вчера в одном автобусе с ним ехал Першин. Он его сразу узнал. Першинская порода, ни с кем не спутаешь. Глазищи голубые, ресницы, как у девки. Красивый был парень, да и сейчас ничего, только больно худой. Ленька завидовал ему в детстве, все девчонки глаз с него не сводили, такой красавчик был. А потом случилась какая-то история, заболел он, что ли?

Ленька, грузно шагавший по тропинке, которая начиналась сразу за почтой, остановился. Ничего себе — заболел! Клад он копал, пименовский клад! Отец ведь тогда ему рассказывал, как он мог забыть? Подожди, подожки…

Он даже рот открыл и уставился на проходящих мимо молоденьких девчонок, щеголявших в коротеньких юбочках.

Девчонки, обходя застывшего милиционера, на всякий случай дружно поздоровались:

— Здрассте, дядь Леня!

Сыч непонимающе уставился на них.

Девчонки, чинно пройдя несколько шагов, одновременно прыснули и бросились бежать, решив, что он выпил лишнего.

А Сыч продолжал столбом торчать на дороге. Выходит, и Колька Першин, и приятель Доронькина неспроста сюда явились?.. Это что же получается…