Чтение онлайн

Решение партии применить военную силу для очистки площади и прилегающих проспектов можно сравнить с порывом ледяного ветра, что пронесся по всему Китаю. Экономическая политика в ту пору зациклилась на борьбе между сторонниками жесткой линии, которые рассматривали разгон демонстрации как шанс возродить старомодный механизм госконтроля, и либералами, которые при Дэн Сяопине замыслили перехватить инициативу по внедрению рыночных реформ. Многие интеллектуалы жаловались на чрезмерную жестокость подавления диссидентства и суровость наказаний за участие в протестах.

По всей системе перекатывались ударные волны постепенного распада советского блока. Чуть ли не в канун пекинского совещания Михаил Горбачев был смещен военным путчем, на что Пекин поначалу отозвался довольной усмешкой, а затем и раздражением, когда Горбачев вновь вернулся к власти несколько дней спустя. В глазах китайцев, именно на Горбачеве лежала основная вина за подрыв всемирного коммунистического движения. Его политические реформы не только фатально ослабили КПСС, он к тому же предательски бросил братские компартии по всей Восточной Европе.

Пекинское совещание рассматривало эти события в одном-единственном ключе: как обеспечить выживание КПК в условиях, когда рушится мировой коммунизм? Громкий призыв, прозвучавший в форме манифеста объемом 14 тысяч иероглифов, был столь же радикальным, сколь и пророческим. «Партия должна крепко сжимать не только оружие, — гласил этот документ, имея в виду партийный контроль над армией, — но и экономические активы». Другими словами, право собственности на крупнейшие активы китайского государства (в частности, гигантские энергетические и промышленные предприятия, а также земля) должно принадлежать не просто китайскому государству, а собственно партии.

В сегодняшнем могучем и внешне уверенном Китае с его стремительно растущей экономикой и всеми перспективами процветания легко забыть, что этот успех вовсе не был стопроцентно гарантирован. Напротив, после событий 4 июня Китай утонул в пессимизме и оказался в политическом тупике, подвергнувшись остракизму вследствие западных санкций. За минувшие годы КПК настолько успешно подавляла любые внутренние обсуждения этих событий (хотя они имели место во многих городах страны), что нынешняя молодежь — да и многие иностранцы — не придают им особого значения. Когда в начале 2005 г. скончался Чжао Цзыян, генсек ЦК КПК, снятый в 1989 за несогласие с применением военной силы, многие китайцы моложе тридцати не смогли даже вспомнить, кто он такой, поскольку Отдел пропаганды не дозволял упоминать его имя на протяжении всех шестнадцати лет.

Категорическая позиция партии, оправдывающая применение военной силы, почти стерла память о масштабах этой репрессивной акции и той горечи, которую она вызвала. Некоторые источники утверждают, что за 18-месячный период с 4-го июня проверкам подвергся каждый десятый член партии (которая в ту пору насчитывала 48 миллионов человек). Проверка охватила государственную службу, СМИ, вузы, НИИ, артистические и литературные круги… Тех, кого не бросили в тюрьму, — выгнали с работы или понизили в должности, заставляли писать покаянные опусы о своей позиции во время протестов и клясться в лояльности к партии. Все объяснительные записки подшивались к личным делам. Чистка поистине сталинских масштабов, хотя и без аналогичного числа казней. Сун Пин, партийный старейшина и наиболее высокопоставленный покровитель Ху Цзиньтао, поддержал кампанию, в ходе которой всякий потенциально подозрительный член партии был обязан заново подать заявление о вступлении в КПК: чтобы его можно было считать «коммунистом на деле, а не только на словах». «Станет ясно, кто действительно хочет сражаться за коммунизм до самого конца, — говорил Сун. — Боеспособность партии заметно возрастет».

Десятилетие, предшествовавшее протестам, было для Китая поистине революционным. Сельские домохозяйства получили право продавать любые излишки сверх установленной государством разнарядки — реформа, породившая всплеск благосостояния в сельской местности, где проживает большинство китайцев.

Рост свободного рынка сельхозпродукции происходил в тандеме с ограничением власти плановых органов в Пекине на фоне все более децентрализованной и конкурентоспособной экономики в целом. Высшие политические руководители вроде Чжао Цзыяна и Ху Яобана приветствовали обсуждение политической реформы, включая возможность общенародных выборов, более открытых СМИ и менее масштабную роль парткомов, которые напрямую руководили министерствами и госпредприятиями. Не в пример сегодняшним заорганизованным, регламентированным фотосессиям, в конце партийного съезда 1987 г. иностранным репортерам разрешили неформально пообщаться с членами Постоянного комитета Политбюро на коктейле.

Тяньаньмэньская бойня привела к жесткой переоценке привольных восьмидесятых и безжалостной смене приоритетов руководства, став водоразделом между двумя эпохами реформы. Суетность относительно открытой политико-экономической атмосферы, пестуемой Чжао Цзыяном и Ху Яобаном, вышла из моды. Учитывая, что политическая и финансово-бюджетная власть неумолимо уплывала из рук Пекина, а коммунизм переживал кризис во всем мире, с начала 1990-х гг. партийный центр принял решение раз и навсегда дать понять, кто в доме хозяин.

По-видимому, Чэнь Юань задолго до 4 июня осознал, что традиционные методы уже не сработают. Партия нуждалась в чем-то большем, нежели старомодная идеология и возвращение к централизованному планированию, чтобы вновь обрести легитимность своего правления. За обедом в вашингтонском ресторане «Космос-клаб» ныне покойный политолог Том Робинсон изводил Чэня язвительными замечаниями об очевидном противоречии между официальной марксистской идеологией и рыночными реформами, проводимыми в Китае. Утомленный этим инквизиторским допросом, Чэнь демонстративно отложил нож с вилкой, чтобы поставить точку. «Послушайте, мистер Робинсон, — сказал он. — Мы — компартия, и нам решать, что такое коммунизм».

С самого прихода к власти в 1949 г. партийные вожди неоднократно меняли определение коммунизма. И вслед за подавлением волнений 1989 г. сделали это вновь. Последняя по счету дефиниция звучит более старомодно, хотя и со смелым вывертом. Вместо того, чтобы защищать отмирающий госсектор, грозивший потопить национальную экономику, а заодно и политическую систему, КПК решила ступить на новый, рискованный курс: безжалостно модернизировать работу госпредприятий, поставить выживших на командные высоты прибыльной индустриальной экономики (под своим контролем) и вывести их на глобальную бизнес-арену. Китайские руководители хотели, чтобы у них были предприятия мирового уровня, которые носили бы коммунистический и коммерческий характер одновременно. Если дело выгорит, КПК обретет невиданную доселе мощь.

Если у кого и были коммунистические верительные грамоты для участия в совещании 1991 г. в отеле «Пекин», так это, конечно же, у Чэнь Юаня. Помимо веса его собственной должности, он был сыном Чэнь Юаня, близкого коллеги Дэн Сяопина в первые годы постмаоистских реформ. Чэнь-старший слыл консерватором на многих уровнях, будучи постоянно начеку против вредных влияний, которые, как он опасался, могут подорвать партию. В частности, он запретил сыну учиться за рубежом (на что Чэнь-младший годы спустя жаловался друзьям), потому как с подозрением взирал на иностранные идеи. В одном из своих знаменитых высказываний Чэнь-старший утверждал, что за китайской экономикой надо приглядывать «как за птицей в клетке», метафорически подразумевая систему централизованного планирования. Клетку можно увеличить, регулярно проветривать, можно запустить других птиц — но ее никогда нельзя отпирать или, тем более, вовсе выкидывать. В конце концов Чэнь-старший рассорился с Дэном по вопросу о темпах рыночных реформ, которые, по его мнению, ослабят государственную власть. Сын Чэня продемонстрировал лучшие навыки сидения на двух стульях.

Те, кто в конце 1990-х гг. посещали пекинский офис Чэня-младшего, рассказывают, что на столе он держал фото, на котором был запечатлен с Дэн Сяопином в последние дни «культурной революции». Дэн счел весьма важным навестить своих высокопоставленных коллег и их семьи, чтобы лично заверить: беда миновала, можно возвращаться в Пекин. Для проницательных наблюдателей это фото было не просто напоминанием о жесте Дэн Сяопина. Пальмы на заднем плане снимка свидетельствуют о том, что Чэня обошли стороной худшие перегибы «культурной революции» — по крайней мере, на протяжении определенной части того периода. Фотография была сделана в тропическом Хайнане, куда более приятном месте в сравнении с ледяными северо-восточными провинциями, где и оказались многие ссыльные.