Чтение онлайн

–  Тут надо вам срочно прочитать одну бумажку, - прошептала она, - а только Саша пусть за дверями постоит и никого пока не впускает.

Несколько озадаченный, я приказал порученцу зажечь огонь и подежурить за дверью.

В комнате замигал настолько слабый желтый огонек, что, когда Саша закрыл за собою дверь, он чуть не погас. А Соколова сразу же достала из-за пазухи крохотную лощеную бумажку и дрожащей рукой подала мне.

–  Читайте, товарищ комиссар, и растолкуйте мне, что оно такое.

Я пробежал глазами несколько строчек печатного немецкого шрифта на клочочке бумаги и, наверное, очень взволнованно спросил Нюру, где она это взяла, потому что она совсем уж тихо спросила в свою очередь:

–  А что оно такое?

–  Гестаповский пропуск. С этой бумажкой в любом немецком учреждении человека примут как своего.

–  Чи ж то правда! Так кто ж она такая, та красуля?

И, придвинувшись ко мне, Нюра в самое ухо рассказала, откуда у нее эта бумажка.

После журавичского боя к нам пришла группа беженцев с просьбой принять в отряд. Мы взяли только двоих, как более боеспособных, а остальных устроили в селе. Принятые нами были муж и жена. Оба учителя. Ему было лет тридцать пять. А ей немного меньше. Несмотря на образованность, оба заявили, что готовы исполнять любые поручения. А так как они не претендовали на то, чтобы находиться вместе, то его мы послали в хозвзвод, поскольку он даже стрелять не умел, в чем смущенно сознался сам, а она же стала помогать повару, а когда надо, то и санитарам. С первого дня эта женщина как-то прильнула к Соколовой, и жили они вместе. И вот минувшим вечером эта красавица укладывала свою черную косу и выронила эту туго скрученную бумажку. Сначала Нюра подумала, что это остаток бигуди, но что-то ее толкнуло развернуть бумажку, и она это сделала, когда красавица вышла. И вот что оказалось.

Я отослал Нюру досыпать утренний сон, а сам тут, же пошел к Голубовскому. Бывший начальник минского отделения милиции И. И. Голубовский возглавлял спецчасть отряда. Суховатый, небольшого роста, очень тихий человек, Голубовский все делал не спеша. Просмотрев бумажонку, он как-то уж очень хладнокровно сказал:

–  Грубо они работают. Заткнуть бабе в голову такой документ - это же пойти на явный провал.

И он рассказал, что от могилевских подпольщиков ему давно известно, что областная школа фашистских разведчиков подготовила большую группу шпионов-диверсантов и заслала их в партизанские отряды по всем районам. В некоторых отрядах уже обнаружены и сигнальщики, и отравители, и диверсанты. И вот оказались они и в нашем отряде.

–  Так они, значит, с мужем вдвоем? - спросил он.

–  Никакие они не муж и жена, - махнул тот рукой. - И их не двое, а четверо. Двое у меня давно на прицеле. Так что теперь всех можно брать.

–  Почему мне ни слова об этом не сказали? - спросил я с обидой.

–  И командир не знает. Даже самому себе молчал до поры, - все так же холодно ответил Голубовский. - Метод, дорогой товарищ комиссар. Не обижайся. Нужно было очень спокойно следить за каждым шагом этого зверья.

В этот день все четыре шпиона предстали перед партизанским судом. У женщины был найден яд для горячей пищи. Его было так мало, что помещался он в путницах на платье, но и этой малости было достаточно, чтобы отравить несколько сот людей.

После этого случая мы стали строже подходить к проверке тех, кого принимали в отряд. В группу Голубовского мы добавили еще несколько человек по его выбору. Теперь мы убедились, что этот отряд является нашим надежным щитом.

* * *

Сани, на которых зимой возили раненого Шумилина, давно заменили пароконной повозкой, и теперь эта подвода называлась редакцией. В распоряжении Бориса был радиоприемник "Север-бис". Он принимал сводки Совинформбюро, а потом Хухряков и Астафьев размножали их, переписывая от руки. Комиссары и политруки зачитывали сводки и передавали тем, кто шел на задание, для распространения среди населения.

Зная правду о событиях на фронте, люди лучше относились к партизанам.

Однажды в походе ко мне подбежал Хухряков и с таинственным видом пригласил в "редакцию". Я улыбнулся, вспомнив, что у нас подразумевается под редакцией, и веселым тоном спросил адрес редакции и на каком этаже она помещается.

Хухряков принял шутку и, не задумываясь, ответил:

–  Адрес нашей редакции: тыл врага, а этаж, пожалуй, второй. Сейчас вы увидите, что сделано, и скажете сами, что мы поднялись этажом выше!

Я давно чувствовал, что редакционная тройка что-то затевает. Но молчал. И сейчас сделал вид, что ни о чем не догадываюсь, и пошел вслед за редактором. Мне, признаться, очень хотелось знать, чем хотят меня обрадовать мои друзья. Но то, что я увидел, превзошло все мои ожидания. Когда я догнал повозку, Лев Астафьев торжественно подал мне большую общую тетрадь. На голубой картонной обложке тетради огромными красивыми буквами было написано:

"Партизан-диверсант". Более мелким шрифтом расшифровывалось: "№ 1, май, 1942 год. Орган командов. и парт. организации 128-го партизанского отряда".

А над всем этим красными буквами были начертаны слова, которые были и символом, и боевым кличем партизана:

"Смерть немецким оккупантам!"

–  Журнал! - благоговейно взяв эту тетрадь в руки, произнес я, кажется, дрогнувшим голосом. - Наш, партизанский, журнал!

В той обстановке эта вещь была очень дорога мне, партизанскому комиссару, как знак возросшего самосознания моих товарищей по борьбе, уверенности в своих силах. Наши листовки, сводки уже побывали в руках полицаев и самих немцев. За голову одного из тех, кто печатает их, в фашистской областной газете обещались огромные деньги. Что же дадут гитлеровцы за голову того, кто посмел издавать журнал в их глубоком тылу, где они все считали покоренным и растоптанным?

Бережно раскрываю первую страницу и узнаю печатный почерк Хухрякова. Буква "д" у него очень уж витиевата и даже в середине слова похожа на заглавную. Раньше такими замысловатыми буквами начинались главы в дорогих книгах. Крупным шрифтом на этой странице написано сообщение Совинформбюро о белорусских партизанах.

–  Здорово! - похвалил я ребят и раскрыл следующую страницу журнала.

–  Здесь мы начинаем летопись нашего отряда, - быстро заговорил Астафьев. - Ведь, кроме нашей пятерки, никто не знает, как и с чего начинался отряд.

–  Дело это нужное, - одобрил я.

Листаю дальше. "Советы молодым партизанам".

"Располагайся в засаде с таким расчетом, чтобы враг сразу же попал в огневой мешок - подвергся ударам с нескольких сторон".

"Во внезапном бою действуй дерзко и быстро. Всегда опережай врага в открытии огня".

Приятной неожиданностью были страницы юмора в конце журнала. Особенно удачно был высмеян поход "железного" батальона, который мы разгромили возле деревни Суша. Посылая батальон на разгром кличевских партизан, фашистский генерал обещал командиру Железный крест, а случайно уцелевшего офицера из разбитого батальона он сам расстрелял, и тот получил березовый крест. Наш художник изобразил весь путь пресловутого батальона от Железного креста до березового.

Лев Астафьев оказался неплохим рисовальщиком. Он для журнала нарисовал два портрета лучших партизан. И сходство было такое, что без подписей сразу узнавался тот, кого он изображал. Душой же редакционной тройки был неунывающий Борис Шумилин, главный редактор журнала.

Познакомившись с первым номером партизанского журнала, я понял, что редакция стала центром духовной жизни отряда, и решил помогать ей всеми силами.

Всего с мая 1942 года было выпущено 13 номеров журнала "Партизан-диверсант". Они передавались из рук в руки, из одного подразделения в другое. Эти журналы переходили по цепочке, доходили до сердца каждого, партизана. Многие номера хранятся у меня и до сих пор.