Чтение онлайн

Полет ломаный, странный. Сам феникс не вспыхивает ни на миг. Можно принять за орла. Или за скрогга — но скрогги меньше, и они не летают так. С риском разбить грудь о воздух. С безумием полёта.

Это не танец в небе, которые фениксы так любят. Это — будто бы раненый зверь мечется туда-сюда, и хочет забыть про рану и напиться неба, а потом опять вспоминает, замирает — и тут же опять рвётся изо всех сил…

— Упустим, — кувыркаясь в небе, феникс от нас отдаляется.

Грызи подносит руки ко рту.

Клич. Сначала тихий, нежный, пробный. Низкий вначале, вверху — как будто оборвавшийся звук флейты. Потом настойчивый, переливающийся, требовательный. Идёт в небеса, снова и снова. Требует отклика.

Феникс спотыкается в воздухе и ныряет в облака. Выныривает через миг, уже над нашим холмом. Снижается, паря на широких крыльях: глаза цвета кипящего золота и тускло-золотой клюв. Крупный мальчик — вон и хохолок на голове, наверняка багровый. Жаль, не могу ему послать зов, как Грызи: варги учатся кличам животных с детства, годами.

И звать его больше не нужно: завис почти напротив нашего холма, нас рассматривает. Большая птица, серая, как сумерки, только если приглядеться — в перьях словно вспыхивают искры, перебегают по крыльям, поигрывают на хвосте…

Мальчик волнуется.

— Здравствуй, — шепчет Грызи и подаётся вперёд, и я знаю, что глаза у неё заполняются зеленью. — Здравствуй, дружок. Ты больше не один. Мы вместе.

Застывают — глаза в глаза, извивы зелени в золоте и отблески золота в зелени. Каждый — больше, чем один, соединенные чувства и мысли.

Вместе.

Мост, соткавшийся между двумя. Узы связи. Нити, которые будто протянулись и сшили их в единое. Грызи рассказывала, как это бывает: как в омут, в чужое, полное страхами и тревогами сознание. И ты должен быть спокоен, открыт и полон желания помочь, чтобы тебе поверили. Не притащить свои заботы к зверю в сознание. Но показать, что вы с ним — одно. Дать надежду. Пояснить: плохого больше не будет, потому что с тобой — я, и мне ты можешь открыться, скоро всё будет хорошо…

— Всё будет отлично, — шепчу одними губами. — Всё будет просто отлично, ты не бойся, мы с тобой, мы вместе, не бойся же, давай…

Крылья феникса тихо начинают светиться алым по краям, и теперь его силуэт выступает из ночи совсем ясно. Висит, разгораясь изнутри, будто кто-то там, в фениксе, всё подкидывает и подкидывает топливо в костёр.

Ещё немного — и мы обожжёмся.

У Грызи прикушена губа, а на лице упрямство. И боль, и напряжение: разговор с фениксом не удался.

Птица вскрикивает, высоко и гортанно. С болезненным клёкотом рвётся в небо — над верхушками обожженных сосен, над прогоревшей чашей. И вспыхивает в небесах — сначала полыхает силуэт, багряно-алым, а потом из феникса будто выливаются потоки оранжевого пламени. Потоки льются вверх, вниз, хлещут во все стороны.

Вот-вот утопят ночь в пламени.

Прикрываю глаза руками: на багряную, сотканную из ярого пламени фигуру внутри кокона огня смотреть больно. Феникс крутится, разбрызгивая пламя по сторонам. И не гаснет высокий, болезненный вскрик. Эхом перекатывающийся в небе.

Вспышка!

Лицо обдаёт жаром. Стонут обжегшиеся небеса. Орёт охотник, который последнее время молчал, под холмами. И без того выпаленные сосны внизу, в чаше, выжжены еще больше.

Магическое, быстро прогорающее пламя.

Грызи рядом со мной опускается на колени, глубоко вдыхает через нос — раз, два, три, четыре… С лица не сошла гримаса боли.

Феникса больше нет в небе — ушел. Куда — не рассмотреть. Нырнул в тучи, а то и вовсе в пламени переместился. В бестиариях пишут — они могут ходить в огне, только я не видела ни разу…

Охотник внизу голосит и клянет «птицу-падлу», призывает на неё проклятия Девятерых и вир знает кого. Плевать на охотника.

— Что с ним такое? — спрашиваю у Грызи, пока помогаю найти ей склянку с бодрящим в поясной сумке.

— Пламя. Боль и вина, — Гриз всё пытается подобрать — что она почувствовала внутри феникса. Усилием воли сгоняет с лица болезненную гримасу. — Трудно читать… Он не пожелал общаться, не пожелал… сказать или показать. Будто боится или не верит. Сначала обрадовался варгу, а потом вдруг закрылся. В сознании всего понамешано. Он словно горит изнутри… а потом было что-то совсем странное, что-то вроде… уз.

Делает глоток бодрящего. Губы у неё теперь стиснуты упрямо, подбородок наклонён вниз. Дело совсем плохо.

— Да, узы… его будто рванули вдруг назад, что-то вроде осознания «Я не должен быть здесь». И вина. В одном я уверена: он не хотел… всего этого.

Обводит рукой спаленную низину. Продолжает сквозь зубы:

— Думаю, с ним что-то стряслось, из-за чего он стал сходить с ума. И воспламеняться. Он не хотел никому навредить — и потому выбрал уединенное место, чтобы…

— Выплеснуть.

Грызи начинает спускаться с холма — иду рядом, вдруг надо поддержать. Не гляжу больше на выпаленную чашу леса — а она на меня пялится. Щербинами, чёрными стволами, пеплом, алыми углями — остатками недавней вспышки.

«Я — крик, — шепчет чёрное пепелище. — Крик боли».

— Просто иногда он был слишком уж переполнен страданием, — говорит Гриз, приглядываясь, как бы не полететь с холма кверху тормашками. Засвечивает фонарик с желчью мантикоры. — И выплёскивался раньше. Отсюда все его вспышки, поджигания краёв сосен, палы деревьев. Не мог терпеть.

Спускаемся, и Грызи тут же берет курс на стоны охотника. Надо глянуть, может, его серьёзно прижгло. Шагаем между деревьев, которые тронуло пламя. Я думаю о фениксе, который полыхает заживо изнутри и потому загорается раз за разом.

Гриз тоже это покоя не даёт. Доходим до охотника — здоровенный мужик не пострадал, только штаны тушит с ругательствами. И первое, что выпаливает подруга, это:

— Вы, случайно, не знаете, чей это может быть феникс?

Детина тут же наливается кровью. Стискивает кулачищи и хрипит, что мы, падлы такие, поплатимся. Потому что он всё видел. Клятую птицу видел. И как мы ее натравливаем. Стало быть, всё из-за нас. А он сюда специально пришёл и всё видел.

Из пасти местного несёт пивом и копченым окороком. Он и сам смахивает на окорок — прокопченный солнцем, просоленный потом, а сверху еще табаком поперчили. Ума в нём, в общем-то, примерно столько же.