Патефон
Шрифт:
– Помоги-ка лифчик застегнуть… – совершенно по-свойски попросила Тамара. – А то пуговицы там… страсть какие тугие.
Я не слишком-то ловко справился с этой волнующей меня операцией. По-моему, несмотря на темноту, я покраснел от этой процедуры до кончиков пальцев, нашаривающих маленькие петельки: в концах, в самих подушечках пальцев покалывало, и кровь билась в них внятными пульсирующими толчками…
– Ничего… – снисходительно улыбаясь, прокомментировала Тамара, оценивая тем самым полное отсутствие у меня навыка. – Ты со мной-то… в первый раз, поди?
Я промолчал, не в состоянии не то чтобы словесно ответить на подобный вопрос, но даже попросту кивнуть.
– Ничего… – повторила Тамара, не то утешая, не то предваряя мои дальнейшие поступки. – Ещё как научишься… и танцевать… и это самое… Ну а как тебе пластиночка-то? – с ошеломительной непоследовательностью выпалила она. – Ты так и не сказал…
И сразу, напялив только сорочку на голое тело, стала медленно покачиваться и двигаться по комнате, напевая:
– Но придёт, вернётся на родной порог… Хорошая песня, верно? Переживательная… Ты-то как, придёшь завтра? Продолжим… уроки танцев? – и вопросительно уставилась на меня.
– Приду… – вдруг охрипнув, закашлялся я, как от крепкой махры самосада, которую однажды довелось отведать за компанию, – пластинка-то твоя… высший класс! Что надо!
Мне, конечно, хотелось сказать нечто совсем другое, но то – другое – не находило необходимых слов для выражения. Впрочем, Тамара понимала это, и я знал, отчётливо и недвусмысленно, что она понимала всё так, как подобает понимать в настоящую минуту.
Она приблизилась ко мне, медленно, плавно и неотвратимо, как белое облако в своей широкой сорочке, как ночной туман над лугом, подплыла вплотную к моему лицу и взяла меня за щёки обеими ладошками. И поцеловала в шею, за воротником расстёгнутой рубашки, в самое основание… Мне снова стало жарко. А она, бесстыдница, задрала подол, обнажив белый живот с тёмной яминкой пупка и не попросила, а опять потребовала, ткнув рукою в живот:
– Целуй!
И просьба эта, не приказ, но просьба, тоже подлежала немедленному, неукоснительному исполнению…
Я возложил свой поцелуй на её живот, как на алтарь, как своеобразную клятву на будущее. Она усмехнулась своей силе и накрыла меня, коленопреклоненного поневоле, широким подолом сорочки. Я очутился словно бы в маленькой палатке наедине с пространством её живота, её тела, её горячей, неуёмной, ненасытной и зовущей женской плоти. Я замер от осознания великости этой силы, не будучи в состоянии освободиться… И не особенно стараясь освободиться… А Тамара сквозь ткань сорочки всё сильнее и сильнее прижимала мою голову к животу, словно стараясь вдавить её внутрь…
– Ладно уж… – вдруг раздалось сверху – Намаялся? Иди уж… – и она ласково оттолкнула меня от себя, давая понять, что это так, понарошку, что это – игра, понятная нам двоим, что это ненадолго. – Так смотри, завтра жду. Сам приходи…
И добавила лукаво:
– Сразу после школы…
Я пробирался домой в полной темноте, почти на ощупь. Тонкий ледок на лужах, прихваченный полночным морозцем, похрустывал под ногами, крупные низкие мохнатые звёзды заговорщицки подмигивали: что, мол, брат? Того?
Тело моё было, как говорится, тонким, звонким и прозрачным и рвалось вверх, словно воздушный шарик. А как же я завтра в школе? Неужели моё новое состояние так и пройдёт никем не замеченным? А если заметят и спросят – что я могу сказать на очной ставке?!
Тем не менее – внутри меня всё пело… не патефон, конечно, нет. Я понимал…
И всё же, всё же: я научился, научился… танцевать!