Чтение онлайн

– Взрыв, Герберт, - сказал я.
– Возможно ли, что, когда твоя другая лаборатория взорвалась, твои образцы попали в воздух?

Он выглядел ошарашенным, но точно знал, что я имею в виду. Похожее на амбар здание, где раньше располагалась его лаборатория, было разрушено немецким огнем. Это было известно. Но мыслимо ли было, чтобы чан с тканями, которые у него там прорастали... что его содержимое было разбросано по сельской местности во время взрыва или даже выброшено в воздух фрагментами только для того, чтобы быть перенесенным обратно на землю непрекращающимися дождями? Ибо мы оба знали сверхъестественные, пугающие реанимационные свойства этой ткани в ее пузырящейся ванне с реагентом. Я думал, что мой гипотетический сценарий имеет место быть, но Уэст не был с этим согласен.

– Рассеявшись, эти ткани бы просто потеряли свои свойства. Это была просто колония клеток.

– И ты уверен, - спросил я его, - что мутационные свойства этой ткани, ее чрезмерная, почти сверхъестественная воля к жизни не могли быть активны на клеточном уровне?

Но он не был в этом уверен, только считал, что это "крайне маловероятно". И все же я видел, что ему это не приходило в голову, потому что он был более чем взволнован кощунственной возможностью, что это могло произойти. Здесь я должен сказать, что Уэст чрезвычайно занервничал – его интеллект, как всегда, работал как часы, но в нем чувствовались страх и волнение, выходящие за рамки его обычной неистовой возбудимости. Дважды, пока я был там, он выглядывал в окна, как будто что-то искал, и не менее трех раз поворачивался ко мне и говорил:

– Скажи мне... старый друг... Ты видел кого-нибудь по дороге?

Я сказал ему, что нет, но, похоже, ему это не помогло.

Несколько успокоенный тем фактом, что он намеренно не воскрешал бедных сирот, я немного расслабился, несмотря на то, что он, казалось, не мог усидеть на месте, если не считать случайного взгляда в свой микроскоп. Я принес бутылку бренди и, несмотря на то, что мы находились в похоронном зале, заставил его выпить со мной, потому что Мишель Лекруа приняла мое предложение, и мы должны были пожениться. Уэст поздравил меня, но я видел, что его мысли были заняты другими вещами, а именно этим ужасным чаном и тревожными звуками, исходящими из него. В тот момент я был уверен, что то, что могло там происходить, пугало его до смерти.

17. Приходящая

Сержант Бёрк немного поразнюхивал информацию, в чем он был очень хорош, и узнал, что доктор Гамильтон был прикреплен к 1-му Канадскому полку легкой пехоты, боевые порядки которого находились всего в нескольких милях к западу от 12-го Мидлсекского. Как и подозревал Крил, он был американским лейтенантом и весьма способным хирургом. Кроме этой информации, там было очень мало чего.

– Должно быть что-то еще, - сказал Крил несколько раздраженно.

– Это все, приятель.

– Черт возьми. Он как-то замешан в этом, и я собираюсь выяснить как.

Бёрк вздохнул.

– Тебя пнут с войны под задницу. И если тебя это не волнует, подумай обо мне. Мне придется вернуться к боям, и меня такая перспектива не устраивает.

После этого Крил несколько часов размышлял. Он был слишком близко. Прямо на периферии чего-то, что могло быть намного больше, чем даже сама война, и он не собирался сдаваться сейчас. Хотя его отношения с капитаном Кротоном были немного напряженными, возможно, он мог бы договориться о визите в 1-й Канадский полк, поселиться там на некоторое время, потому что ему нужно быть именно там. Это был эпицентр всего происходящего либо просто чертовски близко к нему.

Бёрк предупреждал его о том, чтобы он действовал как можно более обдуманно, потому что командование уже начинало терять терпение, но он не собирался долго раздумывать. Вначале было время затаиться и ждать, время прислушаться, а потом время прыгнуть и вцепиться в горло, и это конкретное время уже настало.

Сидя в передней траншее, погруженный в свои мысли, и наблюдая за слизняками, медленно выползающими из стен траншеи, слушая кваканье лягушек в затопленных воронках от бомб, он тщетно пытался найти свой цинизм, свою отстраненность, свою объективность – это было мясо и кровь любого журналиста – но они исчезли. Их больше не было. Он стал огромным комком нервов с головы до ног.

Давай, парень, разыщи этого доктора Гамильтона. Позволь ему открыть свой темный сундук с чудесами и позволить тебе заглянуть внутрь. Запиши все это. Напиши историю, которая никогда не будет опубликована. Но сейчас это больше, чем журналистика, это больше, чем военный репортаж... это личное, и ты это знаешь. Что бы ни лежало в основе этого безумия, у него есть твой номер.

И этот номер вот-вот будет набран.

По стоячей коричневой воде зашлепал сержант Кирк, и Крил чуть не подпрыгнул от испуга.

– Не высовывайся, - сказал сержант.
– Немчура вот-вот нагрянет с визитом. Нутром чую.

И Крил тоже это чувствовал.

Он чувствовал, как в окопах нарастает напряжение, как будто каждый человек там был связан проволокой с другим, словно части какого-то велосипеда кошмаров. В землянках, возле костра, сжимая винтовки с почти религиозной преданностью, сгрудившись над скудными пайками из сыра и мясных консервов, прислонившись к укреплениям из мешков с песком – все выглядели одинаково: выбеленные лица, сжатые в тонкие серые линии губы, огромные и почти дергающиеся от напряжения глаза. Солдаты молились, сжимали четки в кулаках, крепко держась за талисманы и амулеты на удачу, все, от кроличьих лапок до сильно поношенной фотографии жены или любимого ребенка, и – в некоторых случаях – потускневшая медная пуговица с мундира товарища, который уехал домой, или любимая гильза, которая спасла жизнь, или какое-то безымянное деревянное чучело, вырезанное из скуки и надежды, разглаженное до неузнаваемости маслянистыми цепкими пальцами.

И Крил не оставался в стороне.

Он поймал себя на том, что сжимает свой полевой блокнот, напрягая пальцы, вжимающиеся в знакомые углубления в кожаной обложке. Он наблюдал, как люди проходят предбоевые ритуалы выживания – прикасаются к определенным предметам, определенным образом держат винтовки, сидят на корточках в определенной позе, многие из них напевают себе под нос или насвистывают потерянную мелодию из детства. Все это было защитой от зла, расчленения и смерти. Чары, которые должны помочь им пережить еще одну битву и еще один день, и абсолютный ужас фатализма был очевиден на лицах любого, кто нарушил, сколь бы незначительно или невинно это ни было, священные этапы ритуализации.

Ночь ползла по мешкам с песком черными извивающимися червями похоронного шелка. Дыхание было тихим, сердцебиение – учащенным. На лицах выступил пот. Конечности дрожали так сильно, что их приходилось удерживать на месте.

Сержант Бёрк стоял рядом с ним.

– Держись крепче, приятель, - сказал он.
– Мы пройдем через это.

Старый добрый Бёрк. Крепкий, как гвоздь. Сделан из прочного материала, как говорили про него. В отличие от самого Крила, который все больше и больше считал себя одержимой смертью падалью, подбирающей остатки жизней, Бёрк был настоящим человеком: солдатом, героем, кем-то, на кого можно равняться, кого можно было бы с радостью назвать другом, тем, за кого бы ты был рад выдать замуж свою дочь, зная, что, в конце концов, он всегда поступает правильно, благородно. Думая об этом, он почувствовал, как Бёрк взял его за руку и крепко сжал ее в знак дружбы. Так делали солдаты во время сильного обстрела – держались друг за друга, сливаясь воедино. Но Крил никогда в этом не участвовал. Он всегда был один... Теперь Бёрк сделал его частью цепи, и Крил почувствовал слезы на своих глазах.

Когда небо затмила тьма и густо поползли тени, над головой вспыхнули вспышки немецких орудий, зеленые и желтые, превратив систему траншей в какое-то странное мерцающее шоу теней, когда осветительные снаряды летели к земле на своих маленьких парашютах, освещая рваные раны в земле и насекомых, которые в них копошились.

А потом все началось.

Снаряды стремительно спускались, падая, как осенние листья, и рассыпая по изуродованной местности измельченную землю и разбрызгивая черную грязь. Пылающая шрапнель подожгла все, что было хоть отдаленно воспламеняющимся. Древесина и поваленные деревья почернели, превратившись в угольные палочки, вода вскипела до пара, мешки с песком расцвели огненными цветами.