Чтение онлайн

Хотя в этом и не было необходимости. В прошлом году или около того Болтон был поражен серией странных, необъяснимых исчезновений. И поскольку это был, по сути, маленький городок, населенный низшими слоями рабочего класса, класса, который, как правило, не доверял полиции, я не сомневался, что эти похищения продолжались гораздо дольше. Кое-что из этого Хейс признал правдой.

Но постепенно этот дьявол, который похищал людей с улицы, становился все более смелым. И на своем пути он оставлял объеденные человеческие останки. Иногда целые тела были пережеваны и изуродованы до крайней степени, а иногда после его трапезы не оставалось ничего, кроме объедков. И самое неприятное было то, что очень часто эти останки находили на крышах домов. Было даже несколько свидетелей, и все они сходились в одном: убийца был маленьким и проворным, и он проявлял почти обезьяноподобные черты... убегая прямо по стенам или по деревьям. Единственный отпечаток ноги был обнаружен в саду дома похищенного ребенка, и, судя по отпечатку, эта ступня была маленькой и деформированной, но принадлежала не обезьяне, а скорее какому-то уродливому карлику.

Снова вызвали Дерби, и этот решительный пес повел нас в оживленную погоню по городу, наконец выведя нас на грязные и гниющие улицы Ист-тауна. Если вы знаете Ист-таун только по его высоткам, таунхаусам и процветающему художественному сообществу, то вы бы не узнали абсолютные трущобы, которыми он был в 1920-х годах. Улицы без освещения, вместо дорог в основном просто грязь с ободранными гниющими бревнами, хотя было несколько колониальных и кирпичных магистралей. Весь район был грязным и вызывал клаустрофобию: скопление закрытых ставнями старинных домов, заброшенных фермерских построек, покосившихся складов и кварталов жилых домов времен 18 века. Все здания были древними, некоторые из них были на стадии разрушения; безумное одеяло замшелых крыш, узких переулков и многолюдных проспектов. Там не было ни электричества, ни газа, а воду приходилось брать из общественных колодцев. Также довольно часто там вспыхивали эпидемии брюшного тифа и гриппа.

Но что мне лучше всего запомнилось в этом районе?

Запах: сырой, отвратительный запах, который, казалось, пропитал каждое жилище и, да, было похоже на то, как будто эта часть Болтона разлагалась. Все это давным-давно снесли бульдозерами, и за это мы все можем быть благодарны.

Во всяком случае, именно сюда привел нас Дерби, в убожество многоквартирных домов, чудовищ Георгианской эпохи, разбитых на квартиры. Он подвел нас к воротам, окружавшим заросший двор. Над нами возвышался обветшалый высокий дом с разбитыми решетчатыми окнами. Даже в таком районе, как Ист-таун, это было место с дурной репутацией.

Я стоял там, на грязной улице, с десятью полицейскими, осматривал этот дом, вдыхал его запах, и мне он ни капельки не нравился. Хейс приказал двум офицерам взломать дверь, и они сделали это без особых проблем. Даже там, где мы стояли, чувствовался запах горячих, бурлящих миазмов разложения, сочащихся наружу.

Хейс и его люди шли впереди, и после нашего опыта в Крайстчерче мы ожидали самого ужасного и ни в малейшей степени не были разочарованы. Дом, очевидно, был заброшен в течение десятилетий, если не намного дольше. Мебели в нем не было. Обои висели полосами, деревянные панели были изжеваны мышами до опилок. Стены были покосившимися, полы – неровными. Когда мы вошли, внутри все заскрипело и застонало.

Первое, что я сразу заметил, это атмосфера этого места... сочащаяся гноем и гнилая, с сырой пеленой в воздухе, от которой у меня по спине поползли мурашки. Это было похоже на то, как я представлял себе чумной корабль, полностью пропитанный болезнями и удушливый. Можно было почти ощутить ужас, наполнивший это место, безумие, отчаяние и духовное разложение. Он сочился из стен и парил в воздухе мефитовыми парами.

– Вы тоже чувствуете это, да?
– сказал один из полицейских.
– В животе, в горле... от этого просто тошнит.

Он был прав. Это место не только вызывало физические страдания, оно заставляло почувствовать, как петля медленно затягивается вокруг горла.

– Господи, какая вонь, - вот и все, что сказал детектив Хейс.

И, да, вонь была ужасная. Атмосферу можно было ощутить своим мозгом, позвоночником, животом, но запах этого заплесневелого дома был просто тошнотворным. Бурлящий поток пыли и сырости, гнили и плесени. Но было и нечто большее, потому что там чувствовался запах смерти – старой смерти и новой смерти. Органическое разложение и более свежий запах, резкий и сырой: вонь свежей крови, хрящей и хорошо прожаренного мраморного мяса.

– Что ж, - сказал Хейс надтреснутым голосом, - давайте сделаем то, для чего мы пришли.

Мы обыскали верхние этажи и не нашли ничего, кроме грязи, гниющей штукатурки и сундука, наполненного древней одеждой. И все же мы знали, что там что-то есть. Мы слышали, как он двигался в тени и царапал стены, все время держась подальше от посторонних глаз. Внизу, в задней части дома, мы начали находить человеческие останки. Кости и куски мяса, несколько пожелтевших черепов, забрызганных коричневыми пятнами. Как тропинка, они привели нас к отсутствующей двери в подвал.

Я почувствовал, как что-то поднимается в воздухе, что-то, от чего у меня внутри все побелело. Остальные тоже это почувствовали, и вскоре мы поняли почему.

Из этого искривленного квадрата тьмы, ведущего в подвал, на нас смотрели огромные блестящие глаза. Глаза, сверкающие, как мокрый хром.

– Господи, - сказал кто-то.
– Вы их видите? Видите эти глаза...

Резкое движение, мерзкая вонь, а затем что-то выскочило на нас. Что-то с когтями, зубами и лохматой шкурой, что-то воющее и шипящее. Кто-то закричал, а кто-то просто ахнул. Это было похоже на схватку с леопардом в темноте. Каждый раз, когда офицеры пытались наставить на него оружие, он бросался на них, царапая лица и кусая руки на ходу. Оно скакало и прыгало, извивалось и царапалось. Фонари вращались, и люди кричали, и как раз в тот момент, когда уже казалось, что оно перебьет всех нас, дородный сержант по имени Троубридж закричал, и все фонари мгновенно были направлены на него.

На нем была эта тварь.

Она свисала с него, как обезьяна, рвала ему горло, разрывала его на части своими когтями. Но он был храбрым человеком и держал ее, не позволяя ей ускользнуть. Тварь злилась, рычала и визжала.

Я видел это вместе с другими, но не был точно уверен, что это было. Оно выглядело, во всяком случае, как какой-то огромный паук-альбинос. Но это был не паук... у него была голова и четыре конечности, и это почти все, что я рассмотрел, пока Троубриджу не удалось сбросить его на пол, и мгновенно загремели выстрелы из пистолетов. Раздалось около десяти или пятнадцати выстрелов. Монстр прыгал и визжал, разбрызгивая петли мерзко пахнущей крови, но, наконец, раненый, он замер, дыша с влажным, булькающим звуком.

И вот тогда мы впервые по-настоящему хорошо его рассмотрели.

Человек?

Даже сейчас я не могу быть в этом уверен. Его тело было приземистым и толстым, странно выпуклым и покрытым плотной сеткой белой плоти, гладкой и блестящей, как полированная резина. Можно было увидеть выступающую архитектуру костей внизу, пока он задыхался в предсмертной агонии. Хотя его туловище на самом деле было не больше, чем, скажем, у пятилетнего мальчика, его конечности были совершенно непропорциональны – руки были такой же длины, как и ноги. И его лицо было... в лучшем случае квазичеловеческое. Его голова была большой и неправильной формы, челюсти лисьи и преувеличенные, с тонкими, острыми зубами. Но больше всего я обратил внимание на глаза, потому что они были огромными и немигающими, с сероватой мембраной, похожей на пятно желе.

– Убейте его, - сказал один из мужчин.
– Господи, это отвратительно.

Но мы его не убили.

В этом не было необходимости, потому что он умирал сам по себе. Лежа там, запутавшись в этих вытянутых конечностях, похожих на белые плети, уставившись на нас мрачными глазами, полными невыразимой злобы, он издал хриплый, лающий звук, и из его рта хлынули огромные струи черноватой крови, как слюна. Он истекал кровью из дюжины отверстий, его вязкая жизнь собиралась вокруг него. Его руки делали нерешительные попытки отпугнуть нас, пальцы были похожи на вязальные спицы, каждая из которых была добрых десяти или двенадцати дюймов в длину.