Чтение онлайн

Хейнс велел им надеть маски, когда они обнаружили десятки крыс, ползающих по земле, словно большие мясистые слизняки. Все они были отравлены газом и массово подыхали. Пара солдат начали пинать их, как футбольные мячи, хихикая, когда те шлепались в коричневые помои.

Примерно через тридцать минут они обнаружили три трупа, скрючившихся вместе на краю доски. Это были люди из 12-го, и Хейнс и остальные узнали их, несмотря на то, что трупы были покрыты желтой слизью.

– Смотрите, - сказал Хейнс.
– Опять крысы.

Животы у всех троих были довольно основательно выдолблены, отсутствовала даже плоть в их глотках. Хейнс и остальные стояли вокруг в своих масках с выпученными глазами, ругаясь и пиная все, что попадалось под руку, а Бёрк присмотрелся повнимательнее, отмахиваясь от туч мух, которые были толстыми, как одеяло.

– Видишь?
– сказал он Крилу, вне пределов слышимости остальных, указывая на большие порезы и проколы в костях обнаженных ребер при свете фонаря.
– Ни у одной крысы не бывает таких зубов. Слишком большие.

– Собаки?

Но Бёрк только покачал головой и промолчал.

– Здесь следы... маленькие, - сказал один из солдат.

Они подошли к доске и увидели на ней скопление грязных следов, что было не так уж удивительно, за исключением двух вещей: это были отпечатки босых ног и очень, очень маленькие.

– Дети, - сказал Бёрк.
– Детские следы.

– Здесь?
– сказал Хейнс, снимая маску и вытирая потное, покрытое пятнами лицо. В его глазах застыло что-то очень похожее на абсолютный ужас. – Здесь не может быть никаких детей... только не здесь...

Но доказательства были безошибочными: по Ничейной земле бродили босые дети. Это казалось немыслимым, но для каждого человека, стоявшего там, не было никаких сомнений в том, что они видели. Иногда грязь могла увеличиваться в размерах от сырости, делая отпечатки больше, чем на самом деле, но, конечно, меньше становиться они не могли.

Некоторое время все молчали, и Крил подумал, что этот момент навсегда запечатлеется в его мозгу: британцы, стоящие вокруг него, по щиколотку в грязи Фландрии, дождь, стекающий по этим мрачным маскам, туман, клубящийся вокруг них, трупы, гниющие в грязи.

И когда он мысленно зафиксировал этот момент с чем-то очень близким к истерике, голос в его голове сказал: Детские следы. По ночам по Ничейной земле рыщут дети. Босоногие дети. И эти тела погрызли не крысы или дикие собаки, сказал Бёрк. Ты не осмеливаешься соединить все воедино, потому что это было бы безумием... и все же, все же ты знаешь, что есть что-то ужасно неправильное во всем этом. Ты чувствуешь это всем своим существом, в своих костях, в темных уголках своей души.

– Слышал однажды историю о... – начал было говорить один из солдат, но Хейнс накинулся на него, схватил его и дико встряхнул.

– Прекратить разговоры! Ты меня понял? Заткнись!

После этого, такие торжественные, какими могут быть только гробовщики, они быстро закончили свою работу, и каждый мужчина внезапно осознал, что вокруг них тянутся длинные тени и что в них может скрываться что угодно. Не теряя времени, они вернулись в окопы.

Ибо что-то чертовски неестественное бродило по Ничейной земле, и они все это знали.

7. Небылицы

Солдаты, когда они собирались в землянках, чтобы ночью погреть пальцы о пылающую маленькую угольную жаровню, и их животы согревались ежедневной порцией рома, начинали рассказывать сумасшедшие истории при свете луны. И, возможно, иногда они делали это потому, что им было что рассказать, а иногда потому, что им просто нужно было услышать свои собственные голоса.

Крил прекрасно понимал эту часть дела.

После особенно сильного обстрела в секторе Ле-Туке немецкими 18-фунтовыми пушками, свистящих взрывов, которые разносили мешки с песком на куски, молодой рядовой из 2-го Ланкаширского стрелкового полка с глазами, похожими на дымчатое стекло, ощупывал свои руки, ноги и грудь в смотровой траншее.

Стоя там по колено в замерзшей грязи, Крил сказал:

– Все в порядке, сынок. Ты еще цел.

– Эх, дело не в этом, сэр, - сказал рядовой, трогая свое испачканное грязью лицо.
– Видите ли, дело совсем не в этом. Это просто... ну, я удостоверяюсь, что я твердый и что не стал призраком. В одну минуту ты тверд, как кирпич, а в следующую уже ничто, кроме бесплотного призрака.

В окопах, где смерть наступала так быстро, была реальная необходимость доказать себе, что ты действительно жив, все еще существо из плоти и крови. Когда ты проводишь одну несчастную неделю за другой, живя в том, что представляло собой засыпанные мешками с песком канавы, с моросящим дождем, льющим на тебя, со звоном в ушах от пулеметного огня, созерцая изрытый ямами пейзаж – изрытую воронками полосу колючей проволоки и непогребенные трупы, освещенные ночью мерцающим зеленым светом... все становилось сюрреалистичным. И потребность доказать себе, что ты не в каком-то пустынном аду или чистилище, на вечную вечность, становилась очень сильной.

Крил и сам не раз это чувствовал.

Описывая сложности жизни в окопах, он всегда ощущал безумие, будучи немым свидетелем всего этого. Очень часто это проявлялось в форме историй. Особенно после ожесточенных действий или рейда, как плохая кровь, которую нужно было пустить.

Он слышал о чудовищных стаях крыс, которые убивали живых людей. О видениях Христа и Девы Марии в окопах. О призраках мертвецов, патрулирующих периметры. И от одного особенно напуганного сержанта Королевского стрелкового корпуса он слышал о существе, наполовину птице, наполовину женщине - ведьме, которая питалась трупами (позже он узнал, что это была старая как мир, много раз пересказанная история о поле боя, которая предшествовала временам Кромвеля).

Но он был реалистом.

Семнадцать лет в качестве военного корреспондента делают человека реалистом. Это вытягивает любую сентиментальность из твоей души, и иногда это не так уж плохо. Война, любая война, достаточно плоха и без того, чтобы все усложняло богатое воображение.

Но после погребения... и того, что сказал тот немецкий сержант... он начал думать по-другому.

Именно состояние этих трупов и следов преследовало его в течение нескольких последующих дней. Может быть, это вообще ничего не значило... И все же его разум не отпускал это. Снова и снова он переживал то, что увидел там, и у него начало возникать то чувство в животе, которого не было уже много лет... чувство, что он на что-то наткнулся. И когда это чувство усилилось, когда он почувствовал запах крови, он понял, что так или иначе ему придется отследить ее источник.

Но он шел медленно.

Он шел легко.

Другие на его месте, находясь там по милости БЭС – даже если их причины не были совсем альтруистическими – не могли нагонять волну. Он не был похож на некоторых британских репортеров, таких парней, как Джон Бьюкенен или Валентайн Уильямс, Генри Невинсон или Гамильтон Файф, признанных аккредитованными военными корреспондентами. Они были выбраны британцами для пропаганды и отлично справлялись с ней, скрывая от британской общественности ужасную правду о войне и тонко создавая ошибочное представление о доблестной борьбе против кровожадных диких гуннов (с небольшими, приемлемыми потерями, конечно). Если бы они узнали правду о том, что творится с их сыновьями и мужьями, братьями и отцами в мясорубках окопов, на улицах начались бы беспорядки.