Чтение онлайн

–  Есть маза прокрутить выгодную сделку, - задумчиво продолжает поднятую Плохишом тему Язва.
– Хасан! Говорят, это совершенно безболезненно…

Хасан все ухмыляется.

–  Я беру на себя самую тяжелую часть операции, - продолжает Язва, - Собственно, прости за тавтологию, операцию. Покупателя ты сам найдешь. Позвони по старым телефонам, может среди твоих друзей по двору есть какой-нибудь завалящийся полевой командир. Торговаться пойдет Тельман. И - две штуки наши. Или четыре, а, Тельман?

Язву внезапно увлекает новая, назревшая в его голове шутка. Он подходит к играющим.

–  Парни, смотрите какой непорядок. Саня у нас Скворцов, Вася - Лебедев, а Слава какой-то Тельман. Слава, давай ты будешь… Вальдшнеп?

Вася Лебедев довольно смеется. Саня смотрит на Язву удивленно, такое ощущение, что он даже не понял о чем речь. Слава недовольно молчит.

–  Отстань, Гоша, я уже говорил, что я русский, - выговаривает он.

–  А я тувинец!
– хуже прежнего смеётся грязно-рыжий Вася, щуря южно-русские глаза с бесцветными ресницами.

Парни рассаживаются есть. Режут лук. Никогда мужики не едят столько лука и чеснока, как на войне.

Семёныча по рации вызывают в штаб. Он кличет Васю Лебедева и Славу Тельмана. Слава сразу встает, сбрасывает с тарелки недоеденные макароны в чан для отходов, берёт автомат и выходит. Вася давится, ложку за ложкой набивает рот недоеденным. От выхода возвращается, берёт кусок хлеба и луковицу.

После обеда мы с Саней выходим на улицу покурить. Бездумно обходя школьный двор, я заглядываю в каморку к Плохишу. Эта скотина там водку в уголке разливает. Астахов и Женя Кизяков стоят со стаканами наготове.

–  А, бляди!
– кричу.

–  Тихо!
– зло шипит Плохиш.
– Шеи нет там? А? А начштаба?

–  Будешь?
– предлагает мне Женя Кизяков.

–  Ща, я Саньку позову, - я выглядываю на улицу.
– Санёк! Давай сюда.

Мы быстро выпиваем. Закусываем луком. Опять выпиваем. Разливаем остатки… Плохиш засовывает в щель в полу пузырь. Бутылка звякает, видимо, там уже таятся ей подобные.

–  Плохиш, ты весь НЗ пропьешь!
– смеюсь я.

Выходим на улицу. Закуриваем. Сладко туманит и одновременно немного тошнит. Санька все никак не развеселится.

–  Ты чего какой, Сань?
– спрашиваю.

–  А?

–  Ты где?

–  Как где?

Я смеюсь.

–  Девочку хочу, - вдруг говорит Саня.

–  На ужин?
– глупо шучу я, и, понимая глупость своей шутки, продолжаю, - Чего это вдруг? Только вторая неделя пошла.

–  Ты представляешь, Егор, - вдруг говорит мне Саня, - я вот что подумал: это ведь ужас, что на земле есть девушки… тонкие, нежные…

–  Чего ж тут плохого?
– спрашиваю, чуть вздрагивая от нежданной Саниной искренности.

–  Егор, ты пойми, вот ходят все эти существа, на них трусики одеты, тряпочки всякие… грудки свои девочки несут… попки… и у каждой из них, подумай только, у каждой, - ни одного исключения нет, - между ног вот это розовое… серое… прячется, - Саша сглотнул слюну.
– Это ведь божий дар, то, что у них это есть. Не у всех, конечно, божий дар… у многих, - так, просто орган… но у некоторых, - это божий дар. А девушки, Егор, все девушки, им торгуют. Балуются им, - этим даром. Не так торгуют, чтоб блядовать, а просто разменивают… как папуасы… на всякие побрякушки. Я пока пацаном был, в школе пока учился, думал, что нормальные девочки все недотроги. Ну не так чтоб никогда и никому… но, по крайней мере, серьезно это делают, отчёт себе отдают. Со шлюхами всё понятно, а вот если есть у девушки голова, она же понимает, что всякие прелести ей не просто так даны. Как ты думаешь Егор?
– не оставив ни секунды мне на ответ, Саня заговорил дальше, - Я до нашего спецназа три работы сменил. В разных конторах работал, у меня ведь отец буржуй, он меня пристраивал.

–  Кем работал?
– зачем-то спрашиваю я.

–  Да какая разница, кем… Черт знает кем. Там полно было девушек, самых разных возрастов. Малолетки были, - после школы, первый курс какого-нибудь юрфака… лет двадцати-двадцати двух были, которым за муж пора… замужние были, пару-тройку лет в браке… о разведёнках вообще молчу… Не скажу, чтоб я там их всех перехапал. Было, конечно. Дело не в этом. Дело в том, что они с самого начала собой торгуют. Устроится такая девочка на работу. Улыбается, заигрывает немного, но всё красиво… пристойно… А потом, когда поближе познакомимся все… Восьмоё марта, скажем, отметим… Вот тут надо только момент уловить, чтоб, как на рыбалке - подсечь. Выпила она чуть больше, развеселилась, - ты ее рассмешил, заставил ее хохотать, всех девочек и не девочек тоже заставил смеяться… А потом вы курить выходите и ты ее, - пока она горда перед подругами, что ты ее, а не их курить позвал, ты ее сразу - цап… Или - другой вариант: ее парень обидел. Девочки обычно в этот день задумчивые приходят на работу, раздраженные даже… Главное, с менструацией этот день не перепутать. Вот ее парень обидел, а тут ты наготове. Тютьки-матютьки, заливаешь ей… изображаешь из себя такого внимательного, понимающего, всепрощающего… И весёлого. Девушкам ведь надо всего три вещи, - чтоб их смешили, чтоб их баловали и чтоб их жалели. Я имею в виду, для того чтобы… они могли поделиться своим даром… Всего-ничего им надо. И не дают они некоторым вовсе не из чувства собственного достоинства, а потому, что тот, кто добивается, все условности необходимые не соблюдает. Сделай как надо и - всё будет, как хочешь. Я это десятки раз видел. И сам пробовал. Иногда прямо на работе, в кабинете… Можно домой ее к себе позвать. Можно к ней в гости зайти. Самый гадкий вариант - в гостинице. Туда только законченные твари идут. Гостиница, - погостили и ушли. Хуй погостил в ней и - до свиданья… Я почему-то сразу никогда не понимаю всего бесстыдства происходящего. Зато сейчас очень хорошо понимаю… Ты подумай, Егор, мужики они лопухи. Но в них, в хороших мужиках, нет этого бесстыдства. Они тоже, конечно, бывают хороши. Но у них, у мужиков, Егор, божьего дара-то нет. Хуй себе и хуй. Висит. Какой это божий дар! И самое главное, это не парни девочек снимают, а наоборот. Всегда наоборот. Есть, конечно, кобели. Но их мало. А все остальные мужики - простые существа. Не мудрые. Их самих девушки снимают. Я серьёзно… Импульсы от них исходят, от девочек - рассмеши меня, покатай меня на машине, купи мне что-нибудь… чулочки… пожалей меня, когда мне грустно… и всё… Ты представь, Егор!
– Саня повернулся ко мне, - Он ведь совершенно чужой ей человек, этот мужик, парень, пацан. Никто ей. Она его едва знает. И она, девочка, совсем голенькая, ложится с ним вместе. В рот себе берёт его… мясо. Из любопытства, что ли? Никогда не поверю, что случайному человеку это приятно делать! Ножки забрасывает ему… Куролесит, как заполошная… Он ее мнёт всю, тонкую… В троллейбусах, в трамваях все девочки сидят, как подобает, никто на голове не стоит. Попробуй тронь там, в троллейбусе, девушку. Погладь ее. Получишь сразу. А вот если ты сделал какой-то набор действий, самый примитивный, - она сразу на все готова. Она знает-то тебя, на один комплект чулочков и на четыре глупые шутки больше, чем соседа в трамвае. И уже готова от тебя зачать ребенка! Даже если у неё сто спиралей стоит, она все равно готова зачать! Чего они такие дуры?

Я молчу.

–  Ты как думаешь, Егор, их бог наказывает?

–  Наверное, Бог всех наказывает. Всех без исключенья.

Мы бросили бычки в урну.

–  Чего-то меня мутит, - говорит Сашка.

–  Надо ещё выпить, - предлагаю я.

–  Надо, - соглашается Сашка.

Мы отпрашиваемся у начштаба, - и отправляемся на рынок.

Саня сразу прётся к девушке-полукровке.

–  Куда ты, Сань? У неё водки нет!
– смеюсь я.

Саня меня не слышит. Я думаю о том, что Саня сказал.

«Не буду об этом разговаривать» - решаю для себя. За раздумьями не замечаю, как покупаю водку. Понимаю то, что купил, уже отойдя от прилавка. Оборачиваюсь, - вроде, думаю, я денег много дал торговке, а сдачи она дала мало. Смотрю на торговку, она копошится в своём товаре.

«Чего я ей скажу?
– думаю.
– „Где моя сдача?“ А с чего сдача? Сколько я денег-то ей дал?»

Саня всё около девушки топчется. Смотрю на него и понимаю, что в том, как они стоят друг напротив друга, - Саня и торговка, - есть что-то неестественное.

Подхожу к ним и вижу: Саня уперто смотрит на девушку, в лицо ее. А она на него, и что-то говорит при этом, зло.

–  Зачем вы приехали?
– спрашивает она Саню, когда я подхожу.
– Кто вас звал? Вы моих детей убили. Ваши дети будут наказаны за это.

–  Пойдем, Санёк, - я тронул его за рукав.

На рыночке уже кто-то состроил столик, две лавочки рядом поставлены.

–  Давай посидим здесь, покурим?
– предлагает он мне.

–  Чего ты на неё смотрел?

Саня неопределенно машет рукой.

Подъезжает БТР. На броне сидят десанты.

–  Здорово, парни!
– кричат нам с брони.
– Вы откуда?

–  Со Святого Спаса!
– откликаюсь я.

Прямо на броне у десантов расстелен персидский ковёр. Весь затоптанный, в чёрных иероглифах берцовских подошв, но всё равно красивый. На башне - красный флаг, советский. Я любуюсь пацанами, их бэтээром, ковром, знаменем. Случайно цепляю взглядом торговку, на которую Саня смотрел.

–  Саня, глянь, как она ненавидит, - говорю, откупоривая пузырь.