Патрология. Период Древней Церкви. С хрестоматией
Шрифт:
Главнейшие богословские темы этого произведения – христология, соединенная с сотериологией, и тема единства и взаимоотношения образа и реальности.
Христос обнимает Собою пределы всего: Он Бог и человек, Альфа и Омега, Спаситель мира, Единство образа и реальности, обнимает Собою все пределы истории и человеческого бытия, – такова главная мысль этого произведения. В концентрированно-сжатом виде гомилия «О Пасхе» содержит в себе всю христологию и сотериологию Церкви!
«О Пасхе» – произведение исключительно поэтическое и художественное. Поэтому вряд ли можно говорить о какой-то целенаправленной методологии автора, кроме выверенного плана и силы и особенностей поэтического и риторического языка. Однако в силу самого характера богословия этой гомилии святитель Мелитон стоит у истоков зарождения типологического метода толкования Священного Писания – метода, который впоследствии станет основополагающим методом экзегезы как антиохийской богословской школы, так и вообще всего восточного (в широком смысле) богословия (к которому, помимо Антиохии, следует причислить также Малую Азию и Палестину, см. п. 2.3.1).
13.5. Христос, «Который есть все»
Христос есть цельность всего, содержит в Самом Себе эту цельность и полноту.
«Христос, Который вместил в Себе все» (п. 5. Хрестоматия, с. 410);
«Который есть Все» (п. 9. Хрестоматия, с. 410);
«И вот, заклание овцы и пасхальное празднество, и писание закона – заключены во Христе, через Которого было все в древнем законе, но еще более – в новом слове» (п. 6. Хрестоматия, с. 410).
Христос соединяет в Себе все пределы истории, ее начало, сердцевину и конец, что свт. Мелитон показывает самой структурой произведения, в которой можно проследить начало замысла Божия о человеке, осуществленное в Боговоплощении, соединении Бога и человека (1–34), затем в реализации этого замысла через Пасху Господню (66–71), и наконец в окончательном торжестве Христа, Которому не может противостать никто (100–105).
Произведение завершается гимном торжествующему и победившему Христу. В последних словах этого гимна богословие единения Христова переходит в интуицию богословия внутритроического единства и общения.
«Кто спорящий со Мною? Противостань Мне <…> Кто противоречащий Мне?» (п. 101–102. Хрестоматия, с. 430);
«Сей есть Альфа и Омега. Сей есть начало и конец – начало неизъяснимое и конец непостижимый. Сей есть Христос. Сей есть Царь, Сей есть Иисус, Сей – Полководец, Сей – Господь, Сей – воскресший из мертвых, Сей сидящий одесную Отца. Он носит Отца и носим Отцом. Ему слава и держава во веки. Аминь» (п. 105. Хрестоматия, с. 431–432).
Особенно важно ясное исповедание свт. Мелитоном Христа Спасителя Богом и человеком, причем Богом и человеком по природе. Вероятно, именно у него мы впервые находим столь ясное в своей догматической формулировке основание христологического догмата.
«Ибо вместо агнца был Бог, и вместо овцы человек» (п. 5. Хрестоматия, с. 410);
«И как человек погребен, воскрес из мертвых как Бог, будучи по природе Бог и Человек» (п. 8. Хрестоматия, с. 410);
«Человек – как погребаемый, Бог – как воскресающий» (п. 9. Хрестоматия, с. 410);
«Сей, сошедший с небес на землю ради страждущего, облекся в него благодаря утробе Девы, из которой Он вышел как человек, воспринял страдания страждущего через тело, способное к страданию, и разрушил страдания плоти, а духом, который не мог умереть, умертвил человекоубийцу – смерть» (п. 66. Хрестоматия, с. 422).
Христос соединяет в Себе также образ и реальность, каждому из которых необходимо свое историческое время (см. об этом ниже, в теме «Образ и реальность»), чтобы совершить дело спасения человека. В конечном итоге в Самом Себе Христос соединяет, собирает распавшегося грехом человека. Эта мысль еще не звучит у свт. Мелитона столь явно, как, например, прозвучит позднее в произведениях прп. Максима Исповедника, однако уже здесь возможно обнаружить ее зачатки. Об этом свидетельствуют и мысли свт. Мелитона о разделении человека грехом и смертью (см. ниже).
«Итак, приидите все семьи людей, запятнанные грехами, и получите отпущение грехов. Я есмь ваше отпущение, Я – Пасха спасения, Я – Агнец, закланный за вас, Я – искупление ваше, Я – жизнь ваша, Я – воскресение ваше, Я – свет ваш, Я – спасение ваше, Я – Царь ваш. Я вас возведу на небесные высоты. Я вам покажу превечного Отца. Я вас восставлю Моею десницей» (п. 103. Хрестоматия, с. 431).
13.5.1. Тема образа и реальности
Богословско-концептуальная по своей сути тема единства образа и реальности, раскрываемая в гомилии «О Пасхе», имея главной целью показать единство Ветхого и Нового Заветов, выходит за пределы этой задачи. От нее тянутся невидимые нити истории к позднейшему литургическому богословию образа (богословию про-ображения и от-ображения реальности), неразрывно связанного с отображаемым; и далее – к богословию Евхаристии, где приобретшая вневременное измерение реальность и ее образ представляют собой одно неразрывное целое.
Образ и реальность, согласно с великолепной поэтической мыслью святого Мелитона, есть одно целое. Это целое являет в себе Христа, Который Сам и есть таинство Пасхи!
«Итак, разумейте, возлюбленные: это – новое и ветхое, вечное и временное, тленное и нетленное, смертное и бессмертное таинство Пасхи» (п. 2. Хрестоматия, с. 409);
«Таинство Господне ветхое и новое – ветхое по прообразу, новое же по благодати. Но если взглянешь на этот прообраз, увидишь истинное через его исполнение» (п. 58. Хрестоматия, с. 421);
«Таинство Пасхи, которое есть Христос» (п. 65. Хрестоматия, с. 422).
История поступательна. Поэтому все хорошо в свое время. В свое время необходим образ, в свое время – реальность. Но единство ветхого и нового, образа и реальности, не означает их равноценности. Смысл образа – в подготовке к реальности; но реальность, придя, обесценивает образ. Передав силу истине, образ исчерпывает себя, становится более не нужен.
Закон – образ Евангелия. Народ (израильский) – образ Церкви. А ветхозаветный пасхальный агнец – образ Жертвы Христовой и Самого Христа. Эта реальность – Христос, Его Евангелие и Его Церковь – есть то, что ценно «по природе», по самой сущности совершенного и обоженного человечества.
«То, о чем говорится и что происходит – ничто без притчи и предызображения. Все, что бы ни происходило и ни говорилось, есть притча: повествуемое – притча, а происходящее – прообраз, чтобы, как происходящее было показано через прообраз, так и повествуемое стало ясно через притчу. Изделие не создается без приготовления. Разве не видится будущее через прообразовательный образ? Поэтому совершается предызображение будущего» (п. 35–36. Хрестоматия, с. 415);