Чтение онлайн

О, если б только я могла докричаться сейчас до тебя, поделиться с тобой своей мудростью, сказать, что ты не должен стра shy;шиться этих ярко освещенных каменных чудовищ! Здесь нет чу shy;да, нет тайны, которых ты неспособен постичь. Если построят Вавилонскую башню в десять тысяч этажей или если десяти shy;миллионный город съежится до размеров муравейника, все рав shy;но мое сердце будет биться ровно, все равно я буду помнить ли shy;сток, появление первой зелени в апреле. Потому что видела, как эти тихие улицы заполнялись машинами, дымом и грохо shy;том, видела, как веселый поток жизней и лиц становился гус shy;тым, бурным, видела, как человеческий дом поник под нечело shy;веческими башнями, и не нахожу в этих знамениях никакой тайны. Я говорила тебе, что магазин, где работает моя сестра, обязан своим существованием платью, которое она сшила мне из отреза купленной по дешевке ткани: в ее таинственном духе есть некое волшебство, из этого духа и появилось горделивое каменное здание. А раз так, то разве человек не выше башни? Разве тайна, сокрытая в одном атоме усталой плоти, не значи shy;тельнее, чем все вздымающиеся огни?

И теперь я снова думаю о тихих улицах, особняках, старом утраченном городе моего детства, и он кажется до того близким, что можно коснуться рукой. Снова вижу детское лицо, вижу деся shy;ток людей, которыми была некогда. Слышу прежние звуки, преж shy;ние песни, прежний смех. Прилив памяти заливает мне сердце со всем разнообразным грузом значительного и мимолетного – с ли shy;цами мужчин в шляпах дерби, идущих по Бруклинскому мосту, смехом влюбленных на темных улицах, трепетом листа на ветке, неожиданным пятном лунного света на темной морской воде в тот вечер, когда познакомилась с тобой, шелестом кружащихся на вет shy;ру газетных обрывков, узловатым деревом над развалинами стены в штате Мэн, голосом, который давным-давно отзвучал, и с пес shy;ней, которую пела в сумерках моя мать перед смертью.

И думаю о тебе! Думаю о тебе!

Все события, все времена моей чудной жизни сошлись воеди shy;но, и я думаю обо всей красоте, которую создала, и которая ис shy;чезла. Вижу театральные декорации, над которыми трудилась, конец спектакля, рабочих, убирающих сцену, прощающихся друг с другом актеров: краткое сияние, великолепие своей работы и ее скорый конец, забвение на складе, занавес, поднятый перед ря shy;дами пустых кресел.

И думаю о тебе.

А ты, представилось мне как-то, вечером сидел там, в темном зале, и вся моя душа воскликнула: «Он вернулся ко мне!». И я сказала: «Кто это? Что за человек сидит там?». А потом увидела, и всегда вижу, что это не ты. Я вижу не тебя. А уборщицы продол shy;жают откидывать пустые сиденья.

А теперь я снова приехала домой, из Парка в давнем октябре.

Полицейский привел Эстер домой, она надеялась, что там никого не будет. Кэти впустила их, Эстер велела ей дать этому че shy;ловеку денег и угостить его выпивкой.

А потом вошла в темноту своей комнаты й стояла в потемках, прислушиваясь к пароходам на реке. Думала о Джордже, и в моз shy;гу ее все кружилось, словно палая листва на ветру в Парке, в дав shy;нем октябре.

Думала о нем. Долго, долго в ночи думала о нем.

(Раз!)

О, я слышу пароходы на реке.

(Два!)

О, вот большие пароходы идут вниз по реке.

(Три!)

Когда долго, долго я лежу в ночи без сна.

Время, прошу тебя, время! Который час? Уже пора спать, юная леди. Уже пора умереть, юная леди. Да, твоей любимой пора уме shy;реть.

«И слушая тебя, о времени напрочь забываю». О, Господи! Как это прекрасно, как правдиво! Я думаю обо всем времени, что мы провели вместе, обо всем восторге и блаженстве, что мы познали. Поверит ли кто этому? Бывало ли когда-нибудь нечто подобное?

Я беру книгу, большую антологию, твой подарок, и читаю иногда чуть ли не всю ночь. Господи, какие замечательные стихи можно отыскать в ней! Я вижу, что другие сердца были отягоще shy;ны задолго до моего, что поэты во все времена писали о своей пе shy;чали. Это так прекрасно, но какое блаженство было больше на shy;шего? Кто описал его? Кто умерил мои страдания? Кто любил так, как мы? Кто знал блаженство, горе и все прекрасные времена, какие мы знали вместе?

В больничной палате Мюнхена Джордж сидел на краю своей койки. На стене перед ним, над тумбочкой, висело зеркало, и он вглядывался в него.

«Лик человека в зеркале разбитом». А что его разбитое лицо в целом зеркале?

Из темных глубин зеркала сидящее Существо подается впе shy;ред, торс кажется укороченным, толстая шея втянута в широ shy;кие плечи, очертания груди напоминают бочку, громадная ла shy;пища сжимает коленную чашечку. Таким он вылеплен, таким создан.

А то, что натворила природа, усугубили человеческие уси shy;лия. Существо в темных глубинах зеркала выглядело как ни shy;когда карикатурно, по-обезьяньи. Лишенный густых волос, непристойно оголенный череп с ушами-крыльями переходил в низкий наморщенный лоб с густыми зарослями бровей; ни shy;же обезображенные черты лица, толстый, вздернутый нос свернут вправо ( его перебили посередине с левой стороны ), губы распухли, общее выражение такое, словно его внезапно окликнули – досталось ему здорово. С детства он не заслу shy;живал до такой степени полученной от ребят клички – Обе shy;зьян.

Джордж глядел на Существо в зеркале, а оно на него, с какой-то недоуменной, отчужденной бесстрастностью, не как ребенок смотрит на свое безмолвное отражение, мысленно говоря «я», а будто со стороны, и думал: «Клянусь Богом, ну и образина же ты!» – имея в виду не Себя, а Его.

Существо отвечало ему взглядом, тяжело дыша сквозь приоткрытые распухшие губы. (Джордж ощущал застарелый запах иода, засохшую, пропитанную кровью ватку в носу.) Он шумно вдохнул разбитым ртом, и в зеркале обнажились рас shy;шатанные зубы с полосками запекшейся крови между ними. Повыше рта нос был свернут на сторону, налитые кровью гла shy;за смотрели пристально; под глазами красовались красно-зе shy;лено-желтые разводы.

– Черт возьми! Ну и рожа!

Существо криво улыбнулось в ответ сквозь свою разбитую маску; и неожиданно – вся гордость и тщеславие улетучились – он рассмеялся. Разбитая маска рассмеялась вместе с ним, и душа его, наконец, освободилась. Он был человеком.

– Hy, Poжa?

– Мученик любви? – отозвалась она, улыбаясь в ответ.

– Шедевр природы!

– Непризнанный писатель!

– Уродец!

– Кто тебя выпустил?- весьма язвительно спросило его Тело.

– Кто меня выпустил? Какой там черт, выпустил! Кто меня заточил, хочешь сказать?

– По-твоему, я?

– Да, ты!

– Я не сомневалось в побеге, – сказало Тело. – Ну?

– Что «ну»?

– Не будь ты заточен, где бы ты находился?

– В клевере, мой курносый, бандитского вида друг. В клеве shy;ре, Обезьяна.

– Это ты так думаешь, – сардонически произнесло Тело.

– Это я знаю! Горилла! В тебе нет никакой нужды! Ты просто случайность!

– Вот как? А ты? Надо полагать, нечто запланированное.

– Hy…

– С красивыми маленькими ступнями, – иронично произ shy;несло Тело. – И с такими изящными руками, – оно подняло свои лапищи, поглядело на них, – с длинными, заостренными пальцами художника – так? – насмешливо сказало оно.

– Послушай, Тело, не насмехайся!

– И с шестью футами двумя дюймами стройного американ shy;ского юношеского…

– Послушай…

– …но не стал бы возражать против шести футов одного дюй shy;ма, видит Бог! И с длинными, белокурыми, вьющимися от при shy;роды волосами!