Павел I
Шрифт:
На другой день корвет нёс Литту к берегам Африки, и он бесследно исчез на долгое время.
Между тем здоровье Скавронского расстраивалось всё более и более: у него открылась чахотка, и 23 ноября 1793 года он умер в Неаполе. Его молоденькая вдова, пробыв после того ещё некоторое время за границею, возвратилась в Петербург, где была встречена чрезвычайно ласково императрицею Екатериною.
VII
Вступив на престол, император Павел восстановил в так называвшихся тогда «присоединённых от Польши областях» существовавшие там прежде порядки по внутреннему управлению. В то же время в Петербурге обсуждались и некоторые финансовые вопросы, относившиеся к этому краю, и в числе их был вопрос об «острожской ординации», доходы с которой, при волнениях, происходивших в Польше, давно уже не поступали в казну мальтийского ордена. Император, сочувствовавший ордену, выразил желание порешить это дело в пользу ордена, и когда узнали об этом на Мальте, то для изъявления государю благодарности был отправлен с Мальты в Петербург бальи, граф Джулио Литта. Ему же предоставлено было от великого магистра право заключить с Россией конвенцию о восстановлении великого приорства в бывших польских областях и вместе с тем, как делегату от ордена, принять это приорство под своё ведение.
Посол великого магистра был встречен в Петербурге с большой торжественностью. До церемониального своего въезда граф Литта прожил в Гатчине, откуда и выехал парадно в столицу. Поезд его состоял из 36 обыкновенных и 4 придворных карет. В одной из них сидел бальи с сенатором князем Юсуповым и обер-церемониймейстером Валуевым.
Приехав в Петербург, Литта возобновил своё прежнее знакомство с графиней Скавронской. Он не видел её четыре года, а в это время вдова-красавица похорошела ещё более. Литта не нашёл в ней никаких следов прежней лени и утомления. Из нелюдимки она сделалась обворожительной светской женщиною, для которой жизнь в шумном обществе казалась главной потребностью существования. Толпа вздыхавших поклонников окружала её, и как ни силились злые языки оговорить молоденькую вдовушку, но не могли приискать никакого повода к сплетням и пересудам на её счёт. Она была безупречна, и о ней говорили только как о женщине, сердце которой не было доступно никакому нежному чувству.
Выйдя замуж за Скавронского на семнадцатом году от роду единственно в угоду своему дяде, князю Таврическому, и не чувствуя ни любви и даже ни малейшего расположения к своему жениху, Екатерина Васильевна безропотно покорилась своей участи. Невесело жилось ей с чудаком супругом, и ею постепенно овладело то равнодушие ко всему окружающему, которое обыкновенно является у женщины, недовольной замужеством и в то же время не имеющей настолько решимости, чтобы порвать или, по крайней мере, хоть несколько ослабить спутывающие её супружеские узы. Уединённая и однообразная жизнь, чуждая всяких увлечении, казалась ей лучшим средством для того, чтобы избегнуть всяких искушений, тревог и волнений. Познакомившись в Неаполе с графом Литтою, она не могла не видеть той резкой разницы, какая была между её мужем и молодым мальтийским рыцарем не в пользу первого, но она сдерживала свои сердечные порывы, и Литта не догадывался, что он был предметом любви молодой русской синьоры. Оставшись после мужа на свободе, Скавронская почувствовала полную самостоятельность, и прежняя затворническая жизнь показалась ей невыносимо скучною. Развлечения и удовольствия, приёмы гостей, выезды на балы и к знакомым сделались для неё теперь необходимостью. Она как будто переродилась, и по приезде в Петербург Литта нашёл её совсем уже не той, какою знал в Неаполе.
– Вы, граф, так и остались монахом? – спросила Скавронская Литту при первой с ним встрече, когда он приехал к ней с визитом. Несмотря на сдержанность вдовушки, было, однако, заметно, что она очень обрадовалась неожиданному свиданию с прежним знакомцем.
– Вы не ошибаетесь, – отвечал бальи. – Но вы, графиня, кажется, уже не та затворница, какою были прежде?
– Да, я изменилась и нахожу, что очень хорошо сделала. Прежде я умирала от тоски, а теперь убедилась, что жизнь не так печальна, как она представлялась мне в былое время… А вы приехали к нам в Петербург надолго? – спросила она, не без волнения ожидая ответа на этот вопрос.
– Срок моего пребывания в Петербурге будет зависеть от хода дела или, вернее сказать, от воли императора… Вы были, графиня, настоящей пророчицею: помните, как в последнее наше свидание вы вдруг высказали мысль, чтобы наш орден обратился к покровительству России. Признаюсь, я с изумлением услышал такое предложение: оно тогда казалось мне несбыточным, невероятным, а между тем обстоятельства сложились так, что сам же я в орденском капитуле указал на Россию как на единственную нашу заступницу. Извините, что я у вас похитил эту мысль. Недаром же у всех народов женщины считаются одарёнными духом прорицания. Если наш славный рыцарский орден получит от России поддержку, – которая, несомненно, предотвратит удары, грозящие ему со стороны Франции, – то этим он будет обязан собственно вам. Не напрасно, значит, рыцарство питало безграничное уважение к женщинам: теперь одной из них, быть может, придётся спасти от погибели самый знаменитый рыцарский орден, – с воодушевлением проговорил Литта.
– Вы всё такой же горячий приверженец вашего ордена, как были и прежде! Надобно полагать, что любовь не затронула ещё вашего сердца и что данный вами обет безбрачия нисколько не тяготит вас… А знаете, граф, что я всякий раз смеюсь от души, когда вспомню об этом странном обете… Какой же вы монах?.. – и она засмеялась весёлым и звонким смехом.
– Я слишком свято чту мои рыцарские обеты, чтобы когда-нибудь мог отречься от них. Я убеждён, что никакие блага мира не заставят меня сойти с пути, по которому я пошёл с твёрдою верою в помощь Бога и в покровительство его великого угодника святого Иоанна Крестителя, – проговорил с суровым благоговением Литта.
– Вас, я полагаю, никто и не думает совращать с избранного вами пути… Идите, идите по нему! – спокойно-шутливо перебила Скавронская.
– Всю мою жизнь, все мои силы, все мои труды я отдавал и буду отдавать на пользу нашего рыцарского братства… Я был бы изменником, я был бы недостоин моего сана, если бы хоть сколько-нибудь поколебался исполнить мою священную обязанность.
Литта произносил эти слова с постепенно усиливающимся жаром, между тем как молодая женщина закусывала розовые губки, стараясь удержаться от смеха.
– Вы сказали, что женщины одарены духом пророчества, так я же напророчу вам: вы когда-нибудь влюбитесь и женитесь…
– Этого никогда не может быть! – твёрдым голосом возразил Литта. – Святость моих рыцарских обетов не допустит меня до этого. Я никогда не забуду присяги, которую я принёс во имя всемогущего Бога!.. Притом я уже прожил годы кипучей юности, выдержал немало искушений и ещё более убедился, что женщины…
– Ах, кстати. Помните ли вы, как в последний вечер, проведённый вами со мною в Неаполе, вы начали говорить об этом предмете… – перебила Скавронская, смотря пытливо на своего собеседника.
– Я был бы самым неблагодарным человеком в мире, если бы забыл хоть одну минуту, которую провёл с вами, – сказал Литта, и в голосе его зазвучала та притворная сентиментальность, какою отличались любезники прошлого века.
– Стыдно, стыдно монаху говорить такие нежности! – заметила с весёлою строгостью Скавронская, наставительно покачивая своею напудренною головкою. – Доскажите теперь просто, что вы тогда хотели сказать.
– Я хотел сказать, – заминаясь начал Литта, – что женщины любят властвовать над мужчинами и что я никогда не хотел бы быть рабом одной из них.
– Вот как!.. По-вашему, значит, нужно, чтобы вы, мужчины, властвовали над нами? Нет, господа, прошли те счастливые для вас времена, когда вы могли считать себя нашими владыками…
– Я не желаю властвовать над женщиною, а потому предпочёл не ставить её в зависимость от меня, да и самому не быть в зависимости от неё…
– Это очень похвально, но извините меня за мою откровенность, если я скажу вам, синьор Джулио, что вы неискренни…
Хотя слова эти были сказаны с чрезвычайною мягкостью, но бальи заметно смутился.
– Как рыцарь, – продолжала Скавронская, – вы, без сомнения, и прямодушны, и откровенны; как монах, вы, конечно, смиренны, а пожалуй, даже и лицемерны; а как дипломат, приехавший с затаёнными целями, вы, наверное, скрытны и коварны. Вы представляете из себя такого ненавистника женщин, а между тем…
– Что вы хотите сказать?.. – перебил как бы встревожившийся Литта.
– Я хочу сказать, что помощь женщин будет вам нужна для успешного окончания того дела, по которому вы сюда приехали…